Читаем Темноборец полностью

Любовь не имеет срока годности, и я сейчас говорю о любви, ради которой стоило бы уложить на лопатки весь мир. Как любовь может иметь срок годности, если к моменту, когда ты ее действительно познаешь, она уже становится воспоминанием, то есть продуктом с истекающим сроком годности? Этот срок истекает не для возлюбленных. Он истекает для маркетинговых компаний, которые продают любовь.

Настоящую любовь не продать. Она появляется тогда, когда ее уже нет. Поэтому нам и втюхивают с экрана гламурную любовь, подкрашенную блеском для губ и дорогостоящей тушью без черных комочков. Забота, ответственность, теплота – не товар. Поэтому и продают короткий цветочно-букетный период, первый этап зарождающейся любви.

Кому интересны взявшиеся за руки и с противными звуками целующиеся взасос беззубые старики? Они целуются не потому, что хотят вызвать тошнотворные чувства у молодежи, и даже не потому, что испытывают волнительный всплеск гормонов. Хотя второе вполне допустимо. Почему бы и нет? Но в общем и целом, они целуются потому, что в них живы воспоминания о любви, а точнее о том замечательном чувстве, которое все почему-то называют ненастоящим, – влюбленности.

Любовь – это воспоминание о влюбленности. «Любовь живет три года», – сказал писатель из параллельного Мидлплэта миру. Но три года живет влюбленность, а вот то, что после нее – любовь.

На вопрос о любви не отвечают «да» или «нет». Ответом должно послужить нечто большее – щемящее сердце воспоминание. Хэйл с ним, с цветом волос. Андрей вспомнил жизненные моменты, проведенные с Аней.

Она – абстрактная она, лишенная цвета волос, лишь фигура, скрытая в темноте, кладет ему влажную марлю на лоб. У него жар. Подхватил лихорадку. Ее влажные теплые губы целуют его в щеку. Озноб уходит, будто от колдовства.

Они смеются и бегают наперегонки. Дурачась, он шлепает ее пятерней по упругому заду. Она игриво надувает губки, но как только он принимает ее обиду всерьез, отвешивает ему щелбан по носу. Оба заливаются смехом.

Она хочет упасть в его объятия, но нарочно промахивается и падает на асфальт. Она думала, он подхватит, но он не успел. И этот вариант устраивает ее. Она жаждет заботы. А у него перехватывает дыхание. Он помогает ей подняться. Перекись, зеленка, пластырь.

– С ума сошла? Не делай так никогда больше!

– Почему? Мне понравилось.

Теперь уже надувается он. Что она себе позволяет? Играется с его чувствами? Она целует его, и он остывает, как выключенный электрический чайник.

Они стоят на набережной, наблюдая, как течет Москва-река. Размеренное течение. Водная гладь. Романтика мерцающей огнями вечерней Москвы. Солнце только скрылось за горизонтом, а фонари уже загорелись. Этот миг между естественным и искусственным освещением запомнился больше всего. Они молча смотрели на водную гладь, прогуливаясь вдоль набережной. Так продолжалось всю ночь. Фонарные отблески перемежались светом луны, отражающимся в реке. Слов не нужно, когда так красиво.

Его отец, колдун, который ее растерзает, тяжело болен. Она каждый день приходит его навестить и справляется о здоровье. Она работает в типографии и ворует там целебные для колдунов офсетные краски. Енисей Григорьевич пойдет на поправку. Она в этом уверена. Если нужно больше красок, она их добудет.

Андрей не любил Аню. Он наслаждался ее поцелуями в щеку, дурачился с ней на пару, переживал, когда она расшибала коленки и локти, брал из ее рук типографские краски для своего отца, смотрел с ней на безмятежность воды. Влюбленные смотрят еще и в одну сторону вместе, а не только друг другу в лицо.

Андрей давно перестал любить Аню в смысле влюбленности, хотя это чувство и могло повторно в нем вспыхнуть, как это бывает в молодые годы. Он любил ее в смысле любви. Этого было достаточно, чтобы пожертвовать ради Ани всем миром.

– Иван Налефтинович! – позвал Стопарин ученого, доставая из рюкзака пистолет.

Взволнованный Карпатов примчался с лаборатории. Ему сразу показалось, что Андрею нездоровится. Потом еще эти звуки блевоты, доносящиеся из туалета. Теперь темноборцу, наверное, нужна помощь.

Андрей выстрелил трижды, не произнося ни слова. Иван Налефтинович рухнул на пол, захлебываясь в собственной крови. Две пули пробили ему грудь, третья угодила в горло. Во рту ученого забулькала красная жидкость, пачкающая закрывающую лицо черную респираторную маску. Каждое из трех ранений было смертельным.

– Зачем? – успел просипеть ученый, прежде чем сдался в руки холодному дыханию смерти.

– Не хочу, чтобы Вы это видели, – ответил Андрей и дрожащей рукой нажал на красную кнопку вынутого из кармана пульта.

Поблагодарили бы, а не спрашивали «зачем», если бы знали, что произойдет дальше, господин ученый. Должно быть, умереть от пули не так болезненно, как превратиться в ядерный пепел.

Андрей достал из рюкзака Скрижали и установил их в отверстия, расположенные чуть выше бачка унитаза. Затем несколько раз нажал на нижнюю кнопку Лифта. Сел на пол и прильнул к унитазу. Вопль ледяного ужаса вырвался из его глотки.