Двадцать пятого марта паводок окончательно схлынул, и можно было начать подсчет убытков. Фабрика уцелела, хотя сильно пострадала, но теперь ткачи тем более не хотели работать на ней, и пришлось вернуться к старому и неэффективному методу надомной работы. Требовалось новое мельничное колесо, а берега реки от мельницы вдоль поля необходимо было отстроить и укрепить. На все это нужны были деньги.

Кроме того, утонули многие жители ближайших деревень, захваченных паводком, и те из рабочих, кто бежал от фабрики не слишком быстро. Лихорадка – кое-кто называл ее болотной лихорадкой, а другие – дымной – разгулявшаяся после наводнения, унесла еще много жизней, и среди них – младшего сына Пола, Генри, заразившегося от своей кормилицы.

Кроме того, утонули тридцать овцематок, и на их замену тоже нужны были деньги. Приближался и срок свадьбы его племянниц в апреле, когда Пол должен выплатить приданое, – где найти деньги на все это? Но тут-то ему пришел на помощь Джон Баттс, как добрый христианин, женивший своих сыновей на племянницах Пола без приданого.

– Заплатишь деньги, когда будут, – посоветовал он. – Мы ведь одна семья, неужели я буду тянуть из тебя деньги?

Солнечным апрельским днем состоялось венчание Кэтрин и Джейн в церкви Всех Святых на Римском мосту. Почти сразу же Джейн и Бартоломью отправились в Кале, где Бартоломью должен был учиться, чтобы затем возглавить управление верфью. Джон остался в Йорке помогать отцу в деле. Пол, поразмыслив, продал одно из дальних имений, около Осбервика, и отдал приданое, купил новых овец, а на оставшиеся деньги начал ремонт мельницы.

Рука выздоровела, но осталась согнутой и почти не двигалась. Рана на голове тоже зажила, но на лице на всю жизнь сохранился шрам. Когда он поднялся наконец с постели и посмотрел на себя в зеркало, то был потрясен – он стал седым. Но самые значительные изменения произошли в отношениях с Эмиасом – тот перестал посещать городские таверны, а Пол взамен передал ему больше прав на управление имением и семейными делами. Они по-прежнему часто спорили, обсуждая многие хозяйственные вопросы, но не столь ожесточенно, как раньше, и Эмиас уже не перечил отцу только из духа противоречия. Нового Эмиаса, послушного и примерного сына, любить было не легче, чем закоренелого грешника Эмиаса, но сосуществовать с ним стало гораздо проще.

Глава 14

Наконец дела сдвинулись с мертвой точки, и самое важное, чего добивались последние шесть лет, стало возможным. Королеву Екатерину сослали в небольшой дворец в Данстэбл, где у нее был мизерный двор и всего-навсего четыреста слуг. Принцесса Мария жила в Ричмонде, и ей запрещали видеться с матерью. Никто из них еще не смирился с поражением, так как их поддерживали два испанских посланника, множество епископов и даже сам папа, который продолжал уговаривать Генриха, пусть и осторожно, снова пустить Екатерину в свою постель.

Отметили Рождество, наступил новый, 1532 год, с традиционными подарками. Королева Екатерина послала королю золотую чашу, которую он отставил в сторону, даже не поблагодарив дарительницу. Зато Анне он отремонтировал ее апартаменты в Уайтхолле, где стены были затянуты алым шелком и парчой, а она ему подарила шахматы из слоновой кости, и оба были в восторге друг от друга. Нанетта преподнесла Анне подушку черного бархата, на котором она вышила анютины глазки, в колорите, любимом Анной, – пурпурном, алом, темно-желтом, а Анна подарила Нанетте орехово-белого спаниельчика. Нанетта назвала его Аяксом, чем привела Анну в неописуемое веселье:

– Трудно было подобрать более неподходящее имя, – заметила она, – если он хоть немного похож на свою мать, то он будет скорее кроток, как крольчонок, чем станет воином.

– Т-с, ты его обидишь, – возразила Нанетта, – пусть это громкое имя будет компенсацией за его малый рост.

Они сидели в покоях Анны за шитьем, а неподалеку расположились Мэдж и Мэри Уайат, а еще дальше – множество фрейлин рангом пониже, так как теперь Анна практически получила статус королевы, и одним из пробных камней обладания этим статусом была большая свита. Но Анна, кажется, не замечала этого, она стала гораздо спокойней, и ее истерические припадки, вызванные неопределенностью положения и беспомощностью, исчезли. Нанетта уже сейчас считала ее королевой.

Эту перемену совершил некто мастер Томас Кромвель, некогда секретарь кардинала Вулси, перешедший на службу к королю, как говорили – по распоряжению самого кардинала. Это был смуглый, стройный мужчина за сорок, довольно смутного происхождения – его отец был кузнецом – но при Тюдорах на это не обращали большого внимания. Кромвель изучал банковское дело и финансы в Италии и Голландии, юриспруденцию в Лондоне, имел острый, как бритва, ум, способный к нетривиальным ходам, что делало его творческой личностью в не меньшей степени, чем его любимых художников.