Читаем Тем временем полностью

Шендерович. У Лифшица Александра Яковлевича, когда он был министром финансов, висел на стене портрет его отца в военной форме образца 1941 года. У остальных Борис Николаевич висел, теперь Владимирович висит — бактерии принимают форму среды. А люди для напоминания о том, кому они служат, и каким идеям они служат, могут выбирать… Кто будет символом народа, символом его чести, ума. Достоинства.

Ведущий. Вы замечаете, что партийные термины употребляете?

Шендерович. Что делать — все слова замазаны. Слово демократ замазано. «Свобода слова» замазана. Что ж теперь, мычать, не употреблять их?

Якеменко. Воля каждого — что вешать.

Шендерович. Но выживают — там — только те, у кого эти портреты.

Якеменко. Но мне хотелось бы сказать, что ждет русский человек. Есть прекрасные слова Достоевского, если позволите, я зачитаю эти слова…

Ведущий. Хорошая книжка, почему бы и нет.

Якеменко (раздумчиво). «…Мне кажется, что… внутренняя вера, что есть хотя бы один человек на свете, в государстве, на земле, у которого есть правда, дает людям надежду на то, что и они будут когда-нибудь жить хорошо».

Шендерович. На самом деле то, что вы сказали — ужасно, с моей точки зрения. Это еще одно построение Царствия Божия на земле, и это есть почва для культа личности.

Якеменко. В данном случае речь идет о конкретном человеке. О старце Зосиме.

Ведущий (не выдержав). Но он святой, а не президент.

Якеменко. Речь идет непосредственно о живом человеке, с которым люди связывают свои надежды.

Шендерович. Замечательно. Вопрос только в том, является ли Путин старцем Зосимой.

Якеменко. На это ответит время.

Ведущий. Ну ладно, святые святыми. Но о предыдущих вождях при их жизни снимали фильмы. Сталин в «Победе»; мы помним Евгения Матвеева в роли Леонида Ильича Брежнева. Возможен ли сейчас фильм о Путине и, если да, то кто бы мог его сыграть?

Якеменко. Вы знаете, если немножко абстрагироваться от того, что вы сказали минуту назад, то вот фильм о Путине… он днем решает огромное количество проблем, вопросов, кто-то ему поперек дороги — может быть, кто-то из губернаторов, или Березовский, а вечером, когда он засыпает, он представляет себе, как бы он мог решать эти проблемы, если бы он был не президентом, а… как-то иначе мог все это решать. И мне кажется, на эту роль Брюс Уиллис очень бы подошел.

Ведущий. А вы бы кого подобрали?

Шендерович (явно уходя от ответа). Серьезный такой вопрос. Я по первой своей профессии режиссер, мне был бы нужен кастинг.

Якеменко (увлекаясь и пытаясь увлечь собеседника). Это был бы такой вестерн, жесткий, представляете?

Шендерович (жестоковыйно). Это был бы истерн, я вас уверяю. Такой истерн, что дальше ехать некуда.

Пролог. Шло время. Зона прилюдной вольницы сужалась; но хотелось разобраться не только и не столько в том, зачем повторно был разогнан НТВ и почему посажен Ходорковский. А в том, что происходит в сознании людей культуры; что они думают о свободе, о ее укорененности в традиции, о запросе на нее. Для них это — важно или нет? В конце концов, если свобода — не ценность для тех, кто ценности провозглашает, как ей укорениться в обыденной жизни, в общественной практике? Поводом для разговора послужил юбилей перестройки, пришедшийся на март 2005 года. Но только поводом.

За круглым прозрачным столом, внутри которого видны шестеренки, изображающие часовой механизм, сидят: Андрей Дмитриев, писатель, полноценно заявивший о себе на излете перестройки. Валентин Непомнящий, писатель и пушкинист, религиозный мыслитель. Лев Аннинский, литературный критик, ключевая фигура литературного шестидесятничества.

Ведущий (с риторическим пафосом, обращаясь то ли к гостям, то ли к зрителям, то ли к вечности). «Что пройдет, то будет мило» — к событиям, которые развернулись на нашей земле двадцать лет назад, гениальная пушкинская формула не применима. Перестройка поставила перед культурой роковую проблему — проблему реальной свободы. После всех безобидных кухонных разговоров выяснилось, что свобода предполагает не только счастье самореализации, но и некоторую цену, подчас страшную. Стоило ли платить ее? Зачем культуре свобода? Что случилось двадцать лет назад на нашей с вами земле?