Вызвав к себе Сэйла, Рамсфорд велел оказать сотруднику из Вашингтона всю необходимую помощь.

Хуже всего было то, что Рэю не пришлось ничего объяснять, словно то, что ему не стоит рассчитывать на чью-либо помощь и поддержку, с самого начала являлось для него чем-то естественным и само собой разумеющимся.

Вопреки директивам Кохрейна, Рамсфорд все же съездил к нему. Сказал секретарше, что ему нужно ненадолго отлучиться и поехал в тюрьму — на такси, чтобы шофер посольства потом не мог доложить никому, куда именно ездил посол.

Выглядел мальчик ужасно. Бледный, осунувшийся, одна щека выбрита, другая — заросшая и распухшая, под светлой щетиной металлически отблескивали скобки, которые врач поставил ему вместо швов.

Когда он увидел Рамсфорда, на лице не появилось ни надежды, ни радости. Спокойно подошел, сел напротив. Несколько секунд они смотрели друг на друга сквозь стеклянную перегородку. Рамсфорд не знал, с чего начать; наверное, следовало поблагодарить его за спасение Мэрион, но слова не шли с языка. Да и что сказать? «Спасибо, сынок, а теперь я предам тебя»? Или извиниться, объяснить, что этого требуют соображения «высшей политики»?

— Прокурор просит для меня семь лет — вы уже слышали? — первым сказал Рэй.

— Да. Я постараюсь что-нибудь с этим сделать, — ответил Рамсфорд, лишь потом вспомнив, что не имеет права обещать ничего подобного.

Рэй чуть улыбнулся — что-то в выражении его лица напомнило послу человека, улыбающегося наивному прекраснодушию ребенка.

— Как там Мэрион? — Всю жизнь он называл ее Ри, а теперь назвал полным именем, словно отстраняясь от нее этим, показывая, что больше не является частью ее жизни.

— Сегодня ее выписали из больницы. Она… в порядке — обошлось без последствий.

Рэй молча кивнул. И так же кивнул, когда Рамсфорд сказал, что не сможет в ближайшее время больше навещать его.

Они снова помолчали.

— Здесь не так уж страшно, — сказал вдруг Рэй. — Камера на троих, и кормят неплохо: с утра булочки, днем макароны, вечером пицца — словом, все как я люблю. — Усмехнулся: — К тому моменту, как я отсюда выйду, я, наверное, буду похож на Джона Кэнди[14].

— Рэй, но ведь еще ничего не решено!

— Мне ребята в камере объяснили, что если прокурор требует семь лет, то скорее всего дадут пять. И реально отпустят года через три с половиной-четыре. Такая вот… арифметика.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Снова Парсонс дал о себе знать вечером. Словно подгадав время, позвонил в начале десятого, когда после приема в посольстве Грузии Рамсфорд собирался ехать в резиденцию.

Когда зазвонил телефон, он ответил, даже не посмотрев, уверенный, что это Мэрион. Но голос, который он услышал в трубке, был мужским:

— Добрый вечер, господин посол. Это Парсонс. Вы не могли бы сейчас принять меня? Я в посольстве, но если вам удобнее, могу подъехать в резиденцию.

— Хорошо, я сейчас приеду, — вздохнул Рамсфорд; подумал, что, наверное, Парсонс узнал уже о его визите в тюрьму. Неужто выговор посмеет сделать, как проштрафившемуся школьнику?!

Если повезет, то, когда он вернется домой, Мэрион будет уже спать…

Он до сих пор не знал, как начать разговор с ней — как уговорить ее, убедить, объяснить, что иногда ради государственных интересов приходится идти на компромисс, в том числе и с собственной совестью. Конечно, можно, используя свой авторитет отца, заставить ее уехать — сказать, что не может ей пока ничего объяснить, но это необходимо в интересах Рэя. Или придумать какую-то причину повесомее и поубедительнее…

Да, но что будет потом, когда она поймет, что он ее обманул? А ведь поймет рано или поздно!

Секретарша уже ушла, и приемная была заперта. Едва Рамсфорд отпер дверь и прошел в кабинет, как Парсонс, словно по волшебству, появился на пороге.

Едва присев в кресло у стола, он без долгих преамбул взял быка за рога:

— Чтобы допросить вас, полиция должна была получить санкцию МИДа. Но теперь все нужные разрешения получены, и уже завтра они могут явиться к вам и попросить ответить на ряд вопросов. Поэтому не могли бы вы мне вкратце рассказать о событиях той ночи? А потом мы с вами вместе подкорректируем ваши показания — возможно, есть какие-то моменты, в которые не стоит посвящать посторонних. Например, этот… неловкий эпизод с Клейсоном.

«Он что, натаскивать меня собрался, будто школьника перед экзаменом?» — зло подумал Рамсфорд. Он понимал, что Парсонс всего лишь делает свою работу, но чем дальше, тем больше вашингтонский чиновник вызывал у него раздражение, чуть ли не ненависть.

Может, именно это заставило его переспросить — напрямую, без обиняков:

— Вы имеете в виду то, что я его ударил?

— Да. Просто опустите в своих показаниях этот момент. Вы Клейсона в ту ночь не видели, он вас тоже. — Вздохнул, чуть поморщился. — Если бы не показания Ринальди, можно было бы вообще настаивать на том, что вы всю ночь спали и к бассейну близко не подходили, а с Клейсоном подрался Логан.

На что уж ничего хорошего не ждал от него Рамсфорд, но от этой наглости опешил.

Парсонс неправильно понял его замешательство: