– Можем посмотреть дома в Джорджтауне, – сказала мама, помогая мне собирать сумки, – когда у Дэвида истечет срок полномочий.

<p>Сейчас</p>

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Извините, миссис Шепард…

– Тедди, пожалуйста, – говорю я. – И вы до сих пор не сказали мне ваши имена.

Все-таки они мои гости. Правила приличия обязывают меня с ними познакомиться.

– Миссис Шепард, – решительно продолжает низкий мужчина, так и не представившись, – пожалуйста, погодите секунду. Говорите, сенатор Хантли, ваш дядя, выписал Дэвиду Шепарду чек на сумму двадцать тысяч долларов?

– Верно, – говорю я и собираюсь сделать еще глоток бурбона, но вдруг понимаю, что стакан пуст.

Я встаю и босиком – что, наверное, немного неприлично для хозяйки, мать бы не одобрила такого поведения, – мягко ступая по полу, подхожу к бару Дэвида.

– Уверены, что не хотите выпить?

Они не отвечают, но высокий мужчина что-то записывает в свой желтый блокнот, а потом поднимает на меня взгляд:

– Вы случайно не слышали, чтобы сенатор и ваш муж когда-нибудь упоминали, на что был выписан тот чек?

– Ах, – говорю я, снова опускаясь на потертый двухместный диванчик напротив своих интервьюеров, – это был подарок.

– В вашей семье принято преподносить такие дорогие подарки? – спрашивает низкий, и, кажется, я слышу в его тоне намек на нечто дурное. Усмешку, что ли.

Настоящая эмоция – это хорошо. Это мне на руку.

– Конечно, – говорю я, – к тому же подарок предназначался и мне тоже. По крайней мере, я так думала. Тот чек подарили нам обоим. На новую жизнь.

– И это стало причиной некоторого разлада между вами?

– Ну, можно сказать, я никогда не умела обращаться с деньгами. Так что да, чек имел к этому отношение.

Я ожидаю, что один из них, например высокий, отпустит шуточку по поводу женщин и математики, но мужчины лишь обмениваются взглядами, а я не очень хороша в чтении между строк.

– Ладно, двигаемся дальше, – говорит низкий. – Когда вы прибыли в Рим?

– Я как раз подводила к этому.

Очень нетерпеливые мужчины, однако.

– Кстати, сегодня мой день рождения, – говорю я.

Потом смотрю на часы и вижу, что стрелки уже перешагнули за полночь, а значит, он уже прошел.

– Мы не сразу отправились в Рим, – добавляю я. – Сначала у нас был медовый месяц.

Возможно, мне кажется, но высокий мужчина вздыхает.

Однако меня не останавливают, поэтому я продолжаю рассказ.

<p>2. Капри</p>

Май 1969 года

Во время нашего свадебного путешествия дождь шел всего раз. Сначала было солнечно; мы, как обычно, собирались провести день в отеле «Песнь моря», потому что в нашем не было ни пляжа, ни бассейна. «Белый кот» был очаровательной городской гостиницей – говорят, Ингрид Бергман и Роберто Росселлини провели здесь буйные выходные, когда у них был роман, а в одном интервью я прочитала, что «Белый кот» был любимым местечком Софи Лорен на Капри, – но гостиница находилась в глубине острова, поэтому чаще всего мы с Дэвидом принимали солнечные ванны у бассейна под открытым небом на пляже «Песни моря».

Мне очень нравилось гулять по городку до отеля и обратно; нравились низенькие, безупречно белые, а иногда ярко выкрашенные виллы и отели с маленькими балконами, обвитыми виноградными лозами или украшенными цветочными кашпо. Вдоль гавани располагались многоквартирные дома на три-четыре этажа, и я представляла, как здорово было бы жить в одной из этих небольших квартирок – всего пара комнат на берегу моря, каждое утро просыпаешься с рассветом, а по ночам наблюдаешь за сказочными огоньками проплывающих вдалеке кораблей.

Я часто так делала: когда гуляла или ехала за рулем и видела какой-нибудь домик или чью-то квартиру, представляла себя там. Думаю, я унаследовала эту мечтательность; бабуля – мать моего отца, не связанная с семейством Хантли, – коллекционировала маленькие керамические домики, которые стояли у нее на подоконнике рядом с кухонной раковиной: в викторианском стиле, американский кейп-код, испанская асьенда, коттедж. Я не знала, откуда они у нее появились и что значили для нее, но по тому, как мечтательно она произносила их названия и как поглядывала на них, пока мыла посуду, можно было предположить, что они представляли собой другие жизни, в которых ей хотелось бы очутиться.

Бабуля по линии Карлайл мыла посуду сама: она была суровой женщиной из Восточного Техаса и не происходила из богатой семьи, как родители мамы. Не было ни дня, чтобы она не надевала свои низкие черные ботинки на шнуровке, и до самой смерти, когда я была еще совсем маленькой, жила в деревенском домишке, в котором родилась. До последних дней она кормила кур во дворе и выращивала тыквы и помидоры. Судя по тому, что мне рассказывали, бабушка в основном была женщиной практичной, но свои домики любила.