Читаем Тедди полностью

Иногда, когда Дэвид говорил, что не видел, мылась ли я сегодня, или что у меня грязные волосы, я уходила в ванную, включала воду, чтобы ему было слышно, а потом садилась на край ванны и, ковыряя ногти, ждала, пока не пройдет достаточно времени. Не знаю, зачем я это делала. Просто иногда так не хотелось тратить силы на то, чтобы вымыть голову, снять макияж, а потом нанести его снова. Я всегда пахла более или менее хорошо, но ему, по-видимому, хотелось ощущать запах мыла. Он всегда хотел, чтобы я была чище, чем есть.

Хотя обычно после того как я принимала ванну по-настоящему, мне и правда становилось лучше. Порой, когда Дэвид уезжал в Милан, Неаполь или в каких бы еще местах не пропадал, я целые дни проводила в кровати, и со временем мне начинало казаться, что я никогда уже не встану, но как только я заставляла себя оторваться от постели, шла мыться и выпивала утреннюю или, скорее, полуденную чашку кофе, то снова чувствовала, что могу со всем справиться, по крайней мере какое-то время.

После ванны я пару минут помучилась перед гардеробом, глядя на скомканные на полках вещи. Нужно было подобрать что-нибудь подходящее – одеяние раскаивающейся грешницы. В конце концов я достала черно-белое платье в «гусиную лапку» из легкого поплина. Оно было чистым, не сильно мятым, длиной до икры и с высоким воротничком, а если накинуть черный кардиган с коротким рукавом, даже Дэвид одобрит мой выбор.

Я уже не буду выглядеть девушкой, веселящейся допоздна и оставляющей по всей квартире мокрые полотенца и грязную посуду. Девушкой, которая снимает туфли и заходит в бассейн посла Соединенных Штатов. Если выберу сандалии и соберу волосы в хвост, надену золотые серьги-кольца, подаренные папой на мой прошлый день рождения, и возьму соломенную сумку с кожаным ремешком, которую купила на Капри, мне совершенно нечего будет предъявить.

Занятно, но в некоторые дни, подбирая себе образ, ты представляешь себя в начале нового пути. Начинаешь верить, будто твой внешний вид способен что-то исправить.

Когда я наконец зашла на кухню, Дэвид подошел ко мне, вдохнул запах моих чистых волос и сказал:

– Молодчинка.

С платьем я тоже угадала, судя по тому, как он похлопал меня по плечу, надежно скрытому под кашемировой вязкой. День обещал быть жарким, и, если я вспотею, от меня будет пахнуть мокрой шерстью, но, по крайней мере, Дэвид не сможет возмущаться, что я слишком оголяюсь. Тем более поводов для недовольства и так было предостаточно.

Я взяла с плиты кофейник и налила эспрессо, а сидящий за столом Дэвид намазал себе тост маслом и развернул газету. До нашего знакомства он два года жил в Вашингтоне и учил итальянский, готовясь к будущей должности, но язык по-прежнему давался ему нелегко, поэтому каждое утро он просматривал газету, замеряя, как далеко по тексту сможет продвинуться, не встретив ни одного незнакомого слова.

Я даже не пыталась.

Тереза тоже была на кухне, что-то бормотала над грудой грязных тарелок. Я не слышала, как она пришла. Неужели она пробыла в квартире все утро? И находилась ли здесь, когда мы с Дэвидом занимались любовью, слышала ли нас, хоть мы обычно и ведем себя тихо, а может, просто догадалась, что у нас происходит?

Посуда. Моя личная гора черепков. Я ощутила внезапную связь с римскими домохозяйками, так часто и в таком количестве выбрасывавшими амфоры в канаву в Тестаччо, что образовался целый холм. Всех своих проблем я бы таким способом не решила, но, если бы смогла выкидывать тарелки в окно, это было бы неплохое начало.

Я вдруг поняла, что кофе сварила Тереза, а значит, Дэвид все-таки разыгрывал спектакль, когда предлагал принести его мне в постель.

– Не мойте посуду, – сказала я Терезе, – я сама.

Я представила, как открываю окно и швыряю на улицу эти тарелки со сколами, синие с ивами, шедшие в комплекте с квартирой, и не сочетающиеся с ними кружки в розочку: одна, дзынь, вторая, дзынь, третья.

Тереза нацепила перед Дэвидом улыбку и ответила: «Grazie, signora»[12], но мы обе понимали, что это лишь игра. Когда Дэвида не было дома, я копила тарелки по несколько дней, пока они не вырастали в огромные стопки.

Когда Дэвид ушел, я заплатила Терезе сверх обычной суммы. Даже не попыталась убедить себя в собственной щедрости: мы обе знали, что это благодарность за то, что она мне подыграла. Но, если уж на то пошло, Дэвид действительно был с ней скуп; взяв Терезу на работу, он поспрашивал у коллег в посольстве, сколько они платят своим домработницам, и стал выдавать ей наименьшую из предложенных сумм. Вполовину меньше того, что я платила бы домработнице в Далласе, что я и попыталась ему объяснить. «Мы не в Далласе, Тедди, – ответил он. – Ты же не хочешь искусственно взвинтить цены на рынке?» Поэтому я взвинчивала их у него за спиной.