– Мы почти добрались до этого, – говорю я и улыбаюсь. На глазах больше нет ресниц, которыми я могла бы кокетливо похлопать, но, надеюсь, мои интонации звучат убедительно. Глупышка Тедди. Грустная, глупая, красивая, неразумная Тедди.

<p>7. Вилла Таверна</p>

Пятница и суббота, с 6 на 7 июня 1969 года

Нужно было сбежать подальше от шумного веселья. От русских – шутов гороховых, а может, и совсем наоборот.

Дэвид больше не смотрел на меня, потому что Удо задал ему очередной вопрос о стандартах топлива, но наверняка обратил бы внимание, если бы меня вытошнило ужином, если бы я расплакалась или любым другим способом неизбежно отреагировала на Юджина, или Евгения, явившегося в резиденцию посла Соединенных Штатов и принесшего на своих дурацких лоферах от Ferragamo грязь моего прошлого в незапятнанную, сияющую, вылизанную дочиста новую жизнь.

К тому времени уже довольно много гостей вышли из-за стола, и мой уход не мог привлечь большого внимания, так что я сообщила Дэвиду, что иду искать дамскую комнату, и пошла к французским дверям самым быстрым шагом, который могла себе позволить, чтобы не выдать желания броситься бежать.

Мне действительно нужно было в дамскую комнату или любую другую, где можно было бы ненадолго уединиться, – куда-нибудь, где я заново научилась бы дышать. Оперлась бы о стену, пока не перестанет колотить дрожь, пока холодный пот, пропитавший мое чересчур облегающее платье, не высохнет.

В подобном состоянии, которое со мной иногда случалось, сердце у меня начинало громко и быстро биться, и мне казалось, что еще немного, и оно откажет. Казалось, что я парю, все тело покалывало бесчисленными иголочками, и возникало чувство, что это тело вовсе и не мое. Потом сводило желудок, в груди разливался холод – в последнее время я стала представлять, что там заключен осьминог, который щупальцами обвивает мои ребра и сдавливает сердце.

В первый вечер, когда мы наняли Терезу, она приготовила нам ужин по любимым рецептам со своей родины, и мы одно за другим пробовали блюда из свежей рыбы с соусом то из лимонов, то из белого вина, то из ярко-красных томатов, а потом Тереза подала осьминога. Его щупальца с лиловыми присосками были нарезаны на кусочки по пять – семь сантиметров и лежали на тарелке среди кружочков моркови и сельдерея.

Такие щупальца, по моим представлениям, и орудовали в моей грудной клетке, обвивались вокруг органов и сдавливали их, пока не перестану дышать, пока не остановится сердце. Я становилась маленькой серебряной рыбкой в хватке мощного, покрытого присосками щупальца, и осьминог утаскивал меня на дно моря и удерживал там, пока я захлебывалась водой.

Спотыкаясь, я неслась по внезапно опустевшей вилле – на пути мне не встретилось ни одной служанки, лакея или отбившегося от толпы завсегдатая вечеринок – и в конце концов оказалась в длинном коридоре, через который меня до этого поспешно провел Дэвид. Я прижала ладонь к стене и прислонилась к ней лбом – не хотелось запачкать восхитительную краску своим макияжем.

Интерьер холла был выполнен в нежном аквамариновом цвете, стены украшены позолоченной лепниной и картинами-медальонами, создающими иллюзию объемности, между колоннами. Даже кессонные потолки из дерева и выложенные плиткой полы были пышно декорированы, на стенах висели картины в золоченых рамах в стиле барокко.

Нужно было выбросить Юджина из головы. Выгнать из нее все мысли разом – я должна была забыть о его существовании. И кстати говоря, о своем существовании тоже, так что, не увидев ни на тумбе-греденции, ни на кофейном столике бокалов шампанского или недопитых коктейлей, которые могли бы выполнить эту задачу за меня, я решила отвлечься.

Медленно, не торопясь, ходила по залу, останавливаясь возле каждой картины. Должно пройти время, надо убедиться в том, что я не расплавлюсь, не растворюсь, не умру, когда вернусь на вечеринку и снова увижу Юджина или, не дай Бог, буду вынуждена с ним говорить.

С невидящим взглядом я стояла перед несколькими картинами, портретами состоятельных римлян и деревенскими пейзажами, но мысли проносились слишком быстро, и я не могла переключить внимание на живопись, пока наконец не почувствовала, как мной постепенно овладевает спокойствие, когда на одной из картин я увидела море. В углу стояла подпись: «Синьорини». Я слышала о нем – итальянский художник из группы маккьяйоли, работавший в манере, схожей с импрессионизмом. Я была знакома с маккьяйоли, потому что однажды мы приобрели небольшую картину похожего художника у одного торгующего предметами искусства грубияна – волосатого мужчины с пятнами пота на подмышках оксфордской рубашки, заявившего, что он приятно удивлен тем, что в Техасе наконец начинают интересоваться культурой.

– Вы весьма подкованы, – сказал он, нахмурив брови и глядя на меня так, словно я могу выкинуть еще какой-нибудь неожиданный трюк, чтобы развлечь его. Позже от посла Ее Величества в Италии я узнала, что иногда, когда англичане говорят «весьма», то подразумевают «не очень-то».