– Его отец занимает высокое положение в партии, – объяснил Удо. – Очередной бестолковый папенькин сынок с большими связями. Атташе по вопросам культуры, если это вообще можно назвать должностью. Конечно, сначала мы этого не знали. Навели справки, когда он занял этот пост в Берлине.

Он подмигнул Дэвиду:

– Вы в Вашингтоне, поди, тоже…

– Пойдем отыщем посла, – перебил Дэвид. – Пора тебе с ним познакомиться, как думаешь, Тедди?

И в этот момент высокий блондин, нареченный бестолковым гороховым шутом, повернулся, и, как только я его увидела – это вытянутое лицо, круглые очки (почему все мужчины в моей жизни плохо видят?), – сразу все поняла. Я узнала эти карие, почти щенячьи или кроличьи глаза за линзами, этот полный доверия взгляд, излучающий почти слепую влюбленность…

В парке развлечений «Шесть флагов над Техасом» есть аттракцион – американские горки под названием «Берегись вагонетки». Ближе к концу, после того как преодолеешь уже два подъема и два спуска, поезд, пыхтя, подъезжает к салуну-гостинице и на некоторое время останавливается. За столами в салуне, держа в руках стаканы с пластилиновым виски, сидят до жути похожие на людей аниматронные шахтеры, и ты начинаешь думать, что останешься там, с ними, что поездка завершена, а это забавный сюрприз под конец.

А потом внезапно, без предупреждения, срываешься вниз, в тоннель под озером Каддо.

Мне казалось, что здесь, в Риме, живя новой жизнью с новым мужем – присутствуя на официальном приеме в платье от Valentino, с блестящими ногтями и пышной прической, словно я какая-нибудь значимая дама наравне с Брижит Бардо и Софи Лорен, – я двигалась вверх к салуну; я сумела убедить себя в том, что смогу задержаться здесь.

А теперь стремительно уходила под воду.

<p>Сейчас</p>

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Прервемся на секунду, миссис Шепард, – говорит Арчи и сразу же поднимается с дивана. Он идет на кухню к телефону.

– Ларин. Он один из наших? – кричит Реджи ему вслед, тот шикает и кивает на меня.

– О, она будет молчать, – говорит Реджи, он произносит эти слова спокойно, словно констатирует факт, и я чувствую, что за ними скрыта угроза.

Как бы то ни было, меня просят на время выйти из комнаты, чтобы Арчи сделал звонок, и я не вижу причин не подчиниться.

По узкому коридору я прохожу в нашу с Дэвидом спальню и подумываю прибраться – а заодно получше спрятать окровавленное платье и убрать сумки обратно на полку, где им и место, – но, с другой стороны, чего ради?

Я провожу здесь полчаса, может больше, и решаю ненадолго прилечь, но, несмотря на весь выпитый бурбон, я слишком взбудоражена, чтобы спать. Хочу принять одну из таблеток, но не могу решить, какая из них лучше подойдет под ситуацию, поэтому воздерживаюсь.

Наконец за мной приходит Арчи, и я возвращаюсь в гостиную, где обнаруживаю третьего мужчину, сидящего на не моем диване цвета ржавчины.

Этот мужчина мне знаком: Артур Хильдебранд, архитектор – седеющий коллега Дэвида из отдела по контролю за недвижимостью диппредставительств.

Что ж, следовало догадаться.

Однако жаль, что мне известно его имя, – с этой чудно́й взъерошенной шевелюрой и длинным носом из него вышел бы отличный Джагхед.

Я предлагаю ему напитки – бурбон, или могу сварить кофе, говорю я, – но он отказывается. Вообще, Артур Хильдебранд не произносит ни слова, кроме:

– Миссис Шепард. Рад вас видеть.

– А теперь, Тедди, – говорит Реджи, – продолжите с места, на котором остановились.

От моего внимания не ускользает тот факт, что теперь он обращается ко мне по имени.

– Будьте добры, расскажите нам, как вы познакомились с Евгением Лариным.

<p>5. Вашингтон</p>

Февраль 1963 года

Это случилось зимой. Мы с дядей Хэлом приехали в Вашингтон, и у меня не было пальто на холодную погоду. Другая девушка из Далласа ходила бы в мехах, но мама не покупала мне ничего подобного. Говорила, что это вульгарщина.

Иногда, когда Хэл ездил в Вашингтон на заседания или по другим политическим делам, я отправлялась вместе с ним. В Вашингтоне можно было встретиться с торговцами предметами искусства – так им не приходилось проделывать долгий путь из Лондона или Нью-Йорка в Даллас. А в тот год мы как раз планировали передать несколько наших экспонатов на выставку в Национальной галерее.

Хэл часто договаривался, чтобы предметы искусства из нашей коллекции выставлялись в Вашингтоне. В первую очередь это было как-то связано с налогами, но еще дядюшка утверждал, что так он дает людям понять, что его интересуют не только нефть и деньги.

– Искусство и подобная хренотень мне тоже по душе, – говорил Хэл.

Сомневаюсь, что кто-то из его коллег по конгрессу в это верил; несколькими годами ранее один сенатор пригласил его в Нью-Йорк на выступление Рудольфа Нуреева, вскоре после того, как тот сбежал из СССР, и Хэл минут десять хохотал над тем, что мужик может танцевать балет.