Читаем Тарокко и эдельвейс полностью

Повинуюсь внезапному порыву, он потянулся к сидящей напротив девчонке, ведомый первобытным инстинктом. Взять, взять, взять! Попробовать на вкус, насытиться. Видят боги, Кирмос лин де Блайт сделал бы это, сдался во власть похоти, не сдержался. Ступил бы за границы дозволенного, наплевав на свои же собственные ограничения, полностью признавая поражение. Он бы не смог остановиться сам, если бы внезапно не наткнулся на резкую, отрезвляющую преграду.

Страх мейлори.

Молниеносный, как пощечина. И мощный, словно на ментора вылили ушат с ледяной водой. Самый мерзкий из всех видов, именно этот древний, дикий страх перед мужчиной непременно заставил бы его бросить все дела и нестись к мейлори хоть из самого пекла Толмунда, будь он далеко. Но ментор был рядом. И причиной этого страха был он сам.

Какая издевательская насмешка Квертинда!

Мейлори издала какой-то хриплый звук – не то смех, не то мольбу о пощаде. Призывая на помощь его. К сожалению, не Кирмоса – Джермонда Десента, хорошего ментора, покровителя и доброго защитника. Кажется, оберегать её вошло у Кирмоса в привычку. Самый извращённый из всех видов наслаждения – испытывать удовольствие от того, что отказал самому себе. Почти блаженствовать, предотвращая угрозу. Это безумство на вкус было слаще, чем запах, что въедался в сознание и оседал где-то в глубинах памяти.

– Никогда не думал, что придётся защищать тебя от себя самого, – вырвалось у него.

Взгляд метнулся к её губам – плотно сжатым, искусанным. И ниже – на белеющую в раскрытом вороте ключицу, почти спрятанную под тёмной косой. Эти точёные, изящные ключицы – самое идеальное, что Кирмосу доводилось видеть в жизни. Десять лет Зандагата, если только покажешь ей, что смотришь на неё с вожделением. Вечно корчиться в исступлении Sang dalor и радоваться, что физическая боль может вытеснить нездоровую похоть.

Кирмос с усилием поднял руку, подавляя неожиданное и неуместное желание обнять Юну, прижать её к груди. Взял одну из кос, потянул конец тёмной, туго намотанной вокруг волос ленты. Нарочно придавая движениям мучительную медлительность, ментор расплетал волосы мейлори. Мысленно считал вдохи.

Один.

Два.

Пять…

Как там дальше?

Толмунд, у этой девчонки даже нет нормальных женских заколок! Она понятия не имеет, что такое дамские уловки. Как жаль… Быть может, тогда Кирмос воспринимал бы её иначе.

– Зачем? – еле слышно простонала Юна.

Она вжалась в спинку кровати, готовая к пыткам. И всё ещё боялась – Кирмос чувствовал, как плещется между ними её страх, клубится алой нитью связи, то истончаясь, то набирая силу. Меняется, перерастая в нечто иное, вбирая в себя примеси её эмоций – щемящей нежности, изумления, недоверия. Желания.

– Хочу посмотреть, – ответил он, принимаясь за другую косу.

В косых лучах света, едва пробивающихся сквозь высокое кольцо окон, летала вековая пыль. Ментор и мейлори сидели на постели в полной тишине, в опасной близости друг от друга, и его пальцы уже не просто трогали – гладили пряди её волос. Кирмос считал вдохи и думал, что не существовало мгновения, когда бы он был могущественнее. Он стал всесильным, и никто и ничто не смогли бы остановить его, поскольку единственная, кто был властен над его яростью, над его пылом, над его душой и телом, находилась в надёжных – его собственных! – руках. По злой случайности мейлори стала источником его грандиозной силы и одновременно его же погибели. Если так и дальше пойдёт, то оставлять её в живых означает не просто играть с огнём. Это означает играть со смертью. С самим Квертиндом.

– Давно хотел это сделать, – вкрадчиво признался ментор и улыбнулся, чтобы скрыть промелькнувшую мысль об убийстве.

Юна сидела неподвижно, а он играл с её прядью, выписывая в воздухе узоры, наматывая волосы на пальцы, подкидывая в воздухе. Страх полностью ушёл, растворился, и связь исчезла, вытесненная облаком свежего цитрусового запаха. Он стал настойчивее, гуще и как будто мрачнее. Теперь это был аромат самоубийства Кирмоса лин де Блайта.

– Разве сегодня вы завтракали баторскими апельсинами? – спросил ментор. – Твои волосы пахнут иначе.

Ему хотелось сменить тему и услышать милый щебет женского голоса. Рассказ о южных фруктах или какой-нибудь чепухе. Бесполезные и бессмысленные разговоры о том, что не имеет важности.

– Нет, – ответила Юна и торопливо зашептала: – Это всё икша… То есть Фиди. Это она… То есть такая специальная мазь… или не мазь. Из-за неё пахнет.

На несколько секунд она замолчала, распахнув глаза. Наткнулась на его взгляд и поспешно опустила ресницы, но Кирмос успел разглядеть смущение и едва уловимую ноту довольства. Именно то, что ментор мечтал видеть в её глазах, – удовольствие, многократно множившее его собственное блаженство. И снова это проклятое чувство: радость от её трепета, предвкушение чего-то большего. Обострённые эмоции как будто вернули Кирмоса в детство. В те времена, когда он ещё не был Чёрным Консулом.