Однажды до моих ушей, утомленных метафизическими рассуждениями, подобными голландским виршам, дошли мелодичные отрывки, Aphorismen. Мое сознание, которое отказывалось подчиниться Ouietive[204] Шопенгауэра, побороть волю к жизни и уйти в небытие, вдруг словно очнулось от спячки.

Это было учение Nietzsche о сверхчеловеке[205].

Но и оно было для меня не насущной пищей, а лишь пьянящим вином.

Потрясало отношение Ницше к пассивной, альтруистической морали как к морали стада животных. Забавлял его взгляд на всеобщее братство социалистов как на глупое стадо ослов, не признающее никаких прав. Забавляла его ругань в адрес анархистов, которых он называл собаками, лающими на улицах Европы. Но я не счел возможным принять всерьез его отказ от доводов разума и стремление считать основой цивилизаций волю к господству. Ведь его образец – это монархическая мораль Cesare Borgia[206], который не гнушался ни ядом, ни кинжалом, даже если дело касалось его сородичей. Знакомство с этической системой Гартмана привело к переоценке ценностей.

Как относился к смерти Ницше? «Вечное перевоплощение» его не утешало. Я понимаю его чувства, помешавшие ему довести своего Zarathustra до жизненного финала.

Далее я приобщился к модному Paulsen[207], однако подобные эклектические концепции никогда не затрагивали меня.

Домик, некогда построенный с претензией на виллу, был очень тесен, в нем помещалось лишь самое необходимое, «одно из сотни», как говорят буддисты.

Его стены старик превратил в полки, до отказа заполненные книгами. Старику, казалось бы оторванному от всего мира, приходили книжные посылки из Европы. Значительная доля процентов с его скромного состояния переводилась доверенным лицом в книжные лавки Европы – до конца его дней.

Несмотря на возраст, глаза у старика были хорошие, как у негра. Он читал старые книги так, слово навещал дорогих сердцу покойников. Он читал новые книги так, словно выходил на базар посмотреть на современную публику.

Когда уставал, шел побродить по дюнам, полюбоваться сосновой рощей. Спустившись с откоса, смотрел на океанские волны. Утолял голод обедом из овощей, приготовленным слугою Ясохати.

Помимо книг старика развлекала небольшая лупа. Через нее он рассматривал собранные в дюнах травинки и цветы. Имел он и цейсовский микроскоп, с помощью которого изучал мелкую живность в капле морской воды, а также подзорную трубу от Merz’a[208]. Ясными ночами он всматривался в звездное небо. Все это заполняло досуг, напоминало о прежних занятиях естественными науками.

От своей прежней погони за призраками старик не мог отрешиться и живя в этой хижине. Вспоминая о прошлом, он думал: вероятно, только таланты имеют право не размениваться на мелочи повседневности. Если бы он мог сделать великие открытия в естествознании, создать что-либо выдающееся в философии, искусстве, литературе, то и тогда, вероятно, он не чувствовал бы себя удовлетворенным. Но он не мог ничего создать. О какой же удовлетворенности говорить?

То, что западает нам в душу с юности, остается там навсегда. Различные веяния в области философии, литературы оставляли его равнодушным, а вот за открытиями ученых, камень за камнем воздвигавших огромное здание науки, он следил, как и прежде.

Давно еще Brunetiere, бывший ответственный редактор «Revue des deux mondes»[209], объявил, что наука себя исчерпала, но шли месяцы и годы, а наука была жива. Среди недолговечных человеческих деяний, пожалуй, только она одна имеет будущее.

Думал старик еще вот о чем. Сила науки позволяет одолевать или предотвращать болезни, эти бичи человечества. С помощью прививок избавляются от оспы. В кровяную сыворотку животных человек научился вводить культуру бактерий; эта сыворотка предохраняет от тифа, излечивает дизентерию. Благодаря открытию чумной бациллы нашли управу даже на такой свирепый мор, как Pest[210]. Открыли виновника лепры. Стали менее безоружны против туберкулеза, хотя Tuberculin и не оправдывает возлагаемых на него надежд. Рано или поздно найдут, вероятно, и средство против рака, этого страшнейшего опухолевого недуга; уже добились возможности вызывать рак у животных. Недавно благодаря salvarsan’y стали излечивать сифилис. В перспективе не исключено существенное продление человеческой жизни. Оптимистическая философия Elias’a Menschnikof’a как луч надежды освещает путь в будущее.

В таких мечтаниях проводил старик свои дни, которых, возможно, оставалось совсем немного, проводил их без страха перед смертью, но и без томления по ней.

Порою воспоминания, как длинная цепь, уводили его на десятки лет назад. Его проницательные глаза раскрывались широко, проникая в морские и небесные дали. «Блуждания» написаны в один из таких часов.

<p>Чаша</p>

На пути от курортной гостиницы к водопаду Цудзуми бьет из-под земли прозрачный родник. Его оградили срубом, через который со всех четырех сторон переливаются излишки воды. Наружную сторону сруба устилает красивый зеленый мох.