Читаем Танцовщица полностью

На Цейлоне я купил у парня, голова и бедра которого были обернуты тканью в красную клетку, красивую птицу с синими крыльями. Когда я принес ее на судно, французский матрос сделал неопределенный жест и произнес: «Il ne viva pas»[196]. В самом деле, красивая синяя птица погибла, не дотянув до Иокогамы.

Соотечественники смотрели на меня разочарованно и были по-своему правы. Таких вояжеров, как я, еще не видывал свет. До сих пор из Европы возвращались с просветленными лицами, доставали из кофров разные диковинки и выставляли их на всеобщее обозрение. Я же ничего этого не делал.

Токио был обуреваем страстью к реконструкции. Люди с размахом предлагали строить, как в американском городе А или Б, на улице номер такой-то, то, что немцы называют Wolkenkratzer[197]. Я же говорил: «Чем больше населения концентрирует город на малых площадях, тем более возрастает смертность, особенно детская. Чем громоздить вверх дома, которые мы прежде расставляли по горизонтали, лучше позаботиться о водоснабжении и канализации». Возникали комитеты, которые пытались упорядочить строительство, стремились к красоте, устанавливая единую высоту крыш по всему Токио. Я же говорил: «Выравнивать улицу, как шеренгу солдат, не значит сделать ее красивее. Если уж мы стремимся к европейскому стилю, надо не регулировать высоту строений, а продумывать архитектуру каждого здания в отдельности и добиваться такого разнообразия, какое являет собою, скажем, Венеция».

Проходила дискуссия о реформе питания. Многие предлагали отказаться от риса, вводить в рацион больше мяса. Я же говорил: «Рис и рыба великолепно усваиваются, японцам лучше придерживаться своих исконных привычек, хотя развивать скотоводство и есть мясо нам решительно никто не мешает».

Шли диспуты о реформе правописания. Предлагали писать коасутё вагона ва, я же говорил: «Нет, нет, лучше кохисутэфу вагона ха»[198], в каждой стране своя Orthographie. Выходило так, что люди предлагали новшества, я же, о чем бы ни заходила речь, высказывался в пользу старого. Так я попал в консерваторы. Держаться после поездки за рубеж этаким ретроградом позднее вошло в моду, но совсем по иным причинам; возможно, начало было положено мною.

Ну а естествознание, которое было моей специальностью? Год или два по возвращении домой я с прилежностью последнего дурака трудился в Laboratorium, и прежние, традиционные положения только подтверждались. Честно подытожив полученные результаты, я пришел к выводу, что японцы, которые благополучно развивались не одну тысячу лет, всегда шли своим путем. Следовало понять это. И когда пришла пора ставить новые Forschung[199] на новой основе, обстоятельства побудили меня оставить исследовательскую работу. Прощайте, естественные науки! На этом поприще были люди посильнее меня; они остались и продолжали битву, так что мое отступничество не было потерей для государства и человечества.

Тех, кто продолжал сражение, мне было жаль. Они задыхались, работая как водолазы – без воздуха и под большим давлением. Об отсутствии в стране атмосферы, благоприятной для развития науки, свидетельствует хотя бы тот факт, что в японском языке до сих пор не существует слова для обозначения понятия Forschung. Общество не чувствует потребности выразить это понятие. Не в похвалу себе скажу, что я впервые внедрил в естественную науку понятие «гёсэки» («результат»), или «гакумон-но суйбан» («научное достижение»), но простого и ясного слова, адекватного Forschung, японский язык все-таки не имеет. Туманные выражения, вроде «кэнкю», практически непригодны. Не называют ли у нас «кэнкю» простую инвентаризацию книг?

Оглядываясь на пройденный путь, я, как и прежде, ловлю призрак будущего, пренебрегая настоящим. Хотя, казалось бы, жизнь уже явно пошла под уклон. К чему погоня за призраками?

Как познать человеку себя? Размышления тут не помогут. Помочь могут только дела. Старайся исполнить свой долг.

Исполнять как долг задачи каждого дня? Разве это означает пренебрежение реальной действительностью? Нет, наверное, я никогда не буду на это способен.

Чтобы вкладывать силы в осуществление программы каждого дня, надо быть уверенным, что она того заслуживает. У меня такой уверенности нет. Я всегда сомневаюсь и, кажется, вечно нахожусь не там, где мне следует быть. Я не могу принимать серую птицу за синюю. Я блуждаю. Я вижу сны. И во сне ищу свою синюю птицу. Зачем? Ответа не знаю. Просто так уж я устроен.

Опускаюсь с холма своей жизни и знаю: в конце спуска ждет смерть. Но смерть не пугает меня. Говорят, с возрастом страх перед нею увеличивается, у меня же наоборот. В юности мне мучительно хотелось, прежде чем я достигну конечного пункта, именуемого смерть, разрешить эту таинственную загадку. Со временем желание утратило остроту, притупилось. Не то чтобы я перестал интересоваться этой загадкой или не считаю нужным ее разгадывать – я просто стал менее тороплив.