Читаем Танго «Сайгон» полностью

До вечера я разговаривал и знакомился с солдатами, фотографировал их, пока не стемнело. Позировали они с удовольствием. Каждый был не прочь попасть на страницы газеты. Они хотели, чтобы их смогла увидеть родня, они хотели оставить какой-то след в истории, и снимок в газете или короткий рассказ давал им возможность не исчезнуть бесследно на этой войне. Одни снимались бесхитростно: лишь поднимали уставшие глаза или чуть выпрямлялись перед объективом. Другие пробовали различные позы, брали в руки винтовку, придавали лицу суровое или надменное выражение. Солдаты все были разные, кто-то лучше, кто-то хуже, кто-то был негодяем, кто-то простофилей, кто-то ненавидел войну, а кто-то получал удовольствие, убивая. Одни говорили: «Я ненавижу узкоглазых» или «Я ненавижу коммунистов», другие скучали по дому и рассказывали о своих невестах, подружках, родителях, братьях и сёстрах.

Донован хвастался «ожерельем» из отрезанных и засушенных ушей вьетнамцев, которое он носил на шее как амулет или как средство устрашения, и это выглядело омерзительно. Издалека его «ожерелье» выглядело как какие-то куски мятых тряпок, насаженные на нитку, но вблизи можно было разглядеть, что это на самом деле уши. Донован не стеснялся и говорил начистоту: «Я приехал сюда убивать. Если бы не Вьетнам, я бы уже загремел в кутузку… Ты не понимаешь, что это за кайф – перерезать глотку чарли(3)… А с какого хера я должен их жалеть? Они же животные. Обезьяны… Собакам – собачья смерть».

Лакино рассуждал о коммунистической угрозе. Он не без гордости сообщил, что читал Маркса и считает, что его книги очень опасны. Он говорил: «Это всё русские. С них всё началось. Невежественные и грубые люди… Нарыв нужно вскрывать, не дожидаясь, пока гной отравит всё внутри… Бог на нашей стороне».

      Уильямс вздыхал, глядя на меня уставшим и обречённым взглядом: «Когда я попал во Вьетнам, я пожалел, что родился… Я не думал, что всё будет так. Я шёл воевать за правду. Я шёл воевать за идею… Какое право мы имеем убивать их? Мы вторглись на их территорию, мы пришли в их дом и начали убивать».

      О’Нил без конца повторял: «Я хочу домой… Если бы ты знал, как я хочу домой… Нет, ты никогда не сможешь этого понять, Браун… Мне кажется, я схожу с ума».

Больше половины парней отправилась во Вьетнам добровольцами, они приехали из разных уголков Америки: Орегон, Висконсин, Айова, Мичиган, Северная Каролина, Коннектикут, Небраска, Луизиана и Калифорния – но все без исключения, что бы они не говорили, хотели вернуться домой. Живыми.

* * *

      Той ночью я лежал без сна. То ли из-за того, что эта была моя первая ночь во взводе, то ли потому что я никак не мог отделаться от мыслей об Энди. Справа от меня спал Кемминг (он даже ночью как будто присматривал за мной), а слева – Ли. Это было… наваждение какое-то! Энди был как раз их тех парней, какие мне нравились: высокий (он очень выделялся на фоне остальных), крепкий, с крупными правильными чертами лица, изумительно сложённый. Тела у Энди было в достатке – бёдра, икры, ягодицы, внушительные бицепсы, широченные плечи, сильная шея, даже лицо у него было не скуластое, а скорее полноватое, без угловатости – мягкие губы, ямочки на щеках. В его внешности уживались мужчина и мальчик, и они вовсе не противостояли друг другу, напротив, дополняли. В Энди было что-то такое, что при взгляде на него начинало теплеть внутри и невольно хотелось улыбнуться только ради того, чтобы увидеть, как он тебе улыбается. Он казался беззащитным и всесильным одновременно, и в этом была его прелесть, секрет его сумасшедшего обаяния. Я думал об Энди и внезапно поймал себя на мысли, что не хотел бы с ним просто переспать. Я хотел узнать его как человека. И я не только любоваться им хотел. Хотел, чтобы он со мной разговаривал, чтобы он смотрел на меня. Я хотел быть им. Я не испытывал ничего подобного к мужчине прежде. Когда я видел мужчину, который мне нравился, я думал только о сексе. Я не желал (или не позволял себе?) думать о чём-то большем, ведь я был уверен, что мои связи с мужчинами обусловлены только болезненной неуёмной похотью, в причинах которой силился разобраться. Я был уверен, что способен любить только женщин, чувствовал себя уверенно и «правильно» рядом с женщиной, мне было интересно строить с женщинами отношения, общаться с ними, спать с ними.

      Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей об Энди, я не нашёл ничего лучше, чем начать думать о Кэрол. Я пытался представить, чем она может быть занята. Кэрол хмурит брови над отчётом о продажах или разговаривает с кем-то по телефону? Грызёт кончик карандаша или же пьёт кофе и беззаботно болтает с коллегами? Каким лаком у неё накрашены ногти – тёмно-красным или розовым? Какая у неё причёска – она убрала волосы в высокий пучок или позволила им свободно падать на плечи? Вспоминает ли она меня? Сможет ли она меня простить? Что с нами будет, когда я вернусь из Вьетнама?