Читаем Танец фавна полностью

– Лидия Нелидова. – У артистки балета была благородная осанка и длинные волосы, а в глазах ее горел почти такой же огонек любопытства, как у Николь, когда она чуяла, что может добыть еще не известные никому сведения. Словно уже выучив свою роль, девушка сразу перешла к делу: – Во время репетиции я танцевала с другими артистами, было так много работы, что, даже если бы захотели, мы бы не смогли подняться в уборную к Нижинскому. Да и сам Вацлав был с нами. Он спустился только один раз в партер, чтобы поговорить с Сергеем Павловичем.

– Хорошо, вы заметили среди присутствующих незнакомых людей? – спросил Ленуар.

– Здесь театр. В театре везде гримеры, одевальщицы, реквизиторы, монтировщики сцены, рабочие… Всех не упомнишь! Вернее, мы знаем всех наших, но Сергей Павлович каждый день приглашает в театр газетчиков, дипломатов, балетоманов, чтобы показать, как мы работаем. Многих из них мы не знаем. И потом в день премьеры я ни на кого не смотрю, просто молюсь, чтобы все прошло хорошо.

– Это была важная для вас премьера? – спросила Николь.

– Да, мы же показывали «Фавна». Столько репетиций…

– Вы участвовали в спектакле? – продолжила Николь.

– Да, я танцую одну из нимф.

– Почему вы согласились танцевать в спектакле Нижинского? – спросил Ленуар. – Ида Рубинштейн и Тамара Карсавина отказались…

– На самом деле Ида Рубинштейн сразу поняла, что не потянет эту роль. Когда мы начали репетировать, я тоже сначала очень пожалела, что согласилась танцевать нимфу. В этом балете все наоборот: нет ни одного удобного шага. Если ноги и голова повернуты влево, то корпус обязательно вправо… Очень-очень сложно. Вацлав долго не мог понять, почему, когда он или Броня показывали движения, у них все легко получалось, а мы перемещались неуклюже, как куклы. Это сейчас я выучила движения. Может, балет и выглядит нелепо, но это новое слово в танце. Нет, я не жалею, что согласилась. – Нелидова говорила одними губами, как завороженная. Ее тонкое тело, казалось, постепенно поднималось и парило над креслом. – Вацлав – выдающийся актер. Вы видели, как он играл Петрушку? Ему очень хорошо удаются сцены смерти.

– А как вы относились к Чумакову? – спросил Ленуар.

– Он всегда был заводилой, любил пошутить, любил розыгрыши. Но я не знала, что он приехал в Париж. Я думала, что он болеет. Мы ждали его только в Монте-Карло. Нам так Фокин сказал.

– Вы работали и с Нижинским, и с Фокиным, у них разный подход к постановке балета? – спросил Ленуар, снова делая пометки в записной книжке.

– Фокин на репетициях всегда кричит. Но он предоставляет нам свободу. Фокин дает рисунок танца и показывает основные па, предоставляя нам самим разрабатывать свои роли. А Нижинский просто приходил в ярость и диктовал нам все, все детали. Он постоянно повторяет, что каждое движение точно должно соответствовать музыке и его замыслу. Если бы только он умел четко объяснить свой замысел, а не без конца показывать нам одни и те же позы, то было бы проще. Но я никогда не пошла бы в новую антрепризу Фокина: у него нет организаторских способностей. Раньше он и себя не мог организовать: всегда приходил на репетиции с опозданием. Разве может ожидать успех балетмейстера без делового чутья? Каждый должен заниматься своим делом, а в этом году, наоборот, каждый претендует на место другого. Бакст говорит, где и как танцевать, Фокин указывает Дягилеву, как организовывать спектакли, Нижинский ставит новый балет, а Стравинский говорит, какого цвета рисовать декорации…

Николь и Ленуар переглянулись. Для таких здравых утверждений Лидочка Нелидова выглядела еще совсем юной.

– Как вы думаете, кто мог застрелить Чумакова? – спросил сыщик.

Артистка опустила глаза. На этот раз ее ответ полностью соответствовал ее возрасту:

– Его убила любовь к искусству. Я думаю, он застрелился. Из-за несчастной любви к искусству.

Ленуар отпустил девушку и помассировал себе виски. Здесь каждый второй любил искусство и недолюбливал ближнего своего.

– Прекрасная балерина… – вздохнул сыщик. – Жаль, что на репетициях они не в белых тюниках, как на фотографических открытках.

– Что? Белые тюники уже давно в прошлом. Но, кстати, их тоже ввели русские.

– Они напоминали вам снежинки?

– Какой вздор! – закатила глаза Николь. – Стоит заговорить о России, все только и твердят, что о холоде и снеге! Нет, простые белые тарлатановые тюники ввели для кордебалета «Жизель». К тому же по правилам противопожарной безопасности их предварительно смачивали специальным раствором, поэтому тюники не снежно-белые, а кремовые. Танцовщицы должны были исполнять роли вилис, умерших до свадьбы невест. Белый цвет тюник – это цвет смерти, белых привидений. В балете вилисы собираются убить Альберта, но погибшая Жизель спасает ему жизнь.

– Как романтично! У русских все балеты про смерть? – повел усами сыщик.

– У русских все балеты про любовь, Ленуар! Любовь сильнее смерти! И дело здесь не в том, русский это танец или греческий. Ты просто, как любой француз, думаешь, что воплощаешь цивилизацию! И это позволяет тебе с заведомым невежеством относиться к культуре моих предков.