Читаем Танец Арлекина полностью

— Ты что, ничего не знал? — Лоленда снова бросилась к юноше. Она вытерла глаза. Сайлас обернулся. Лоленда глядела на него чуть ли не издевательски. Усмешка играла на её постаревшем, бледном лице. — Бедняжка Сайлас. Ты еще совсем дитя. Но, наверное, потому ты мне таким и нравишься. Мальчики-храмовники мне всегда нравились. Они такие… отрешенные. — Лоленда распахнула объятия. — Бедненький мой мальчик. Ну, иди же к мамочке. Иди.

— Я не понимаю… — ошеломленно проговорил Сайлас, не тронувшись с места.

— Но ведь это же я создала тебя, — зазывно потянулась Лоленда. — У меня есть власть, Сайлас. Кем ты был? Набожным провинциалом. Простолюдином, да, простолюдином! Ты что, думаешь, без меня у тебя было бы какое-то будущее? Мы с архимаксиматом старые… ну, скажем так, приятели. И еще скажем так: я замолвила словечко за мальчика из Ириона.

— Нет! Ты лжешь!

Но на самом деле Сайлас понимал: не лжет. Ноги его подкосились.

Он рухнул на пол.

Да, все правда.

Она разрушила его. Она разрушила все на свете. Его успехи, как и его набожность, оказались постыдной пустышкой. Он-то собирался стать светочем веры, путеводным маяком. А стал тускло горящей свечкой, залитой оплывами нагара. Сколь мелочной, низкой оказалась его гордыня! Кто он теперь? Червь, не более того!

Лоленда подошла. Пола её пеньюара накрыла убитого горем юношу.

— Сайлас, Сайлас!

Лоленда присела, расставив колени. Ее пальцы зарылись в его волосы, коснулись губ, век… Она потянула его к себе. Он дрожал и задыхался:

— Нет!

Но все без толку. Он онемел. Лоленда застонала и запрокинулась назад — воплощенная похоть. Сайлас швырнул её на пол. Сорвал с себя камзол. Лоленда, улыбаясь, отползла от него. Сайлас схватил ее.

— Нет!

— Да!

Он швырнул её на кровать. Разорвал пеньюар. Рывком снял рубаху, стащил штаны. Лоленда откатилась от него. Сайлас настиг её и вцепился в нее. Она царапалась, отбивалась, но смеялась… смеялась…

А потом случилось это. Она дико закричала.

9

В то утро свет был беспощаден. Яркое утреннее солнце озаряло и морщины Лоленды, и её увядшие прелести, и пепел на полу у камина, и пылинки, порхающие в воздухе без числа. Солнечные зайчики прыгали по жирным остаткам завтрака на тарелках, лучи солнца освещали и ночной горшок, стоявший под кроватью. Безжалостное солнце озаряло и обнаженного юношу с впалой грудью и выступающими ребрами, тощими руками и ногами. Как бледна была его кожа, и как ярко горел на этой бледной коже загадочный знак, оставленный кем-то в его паху…

Лицо Лоленды превратилось в застывшую маску. Она указывала на клеймо пальцем, и палец её дрожал. Когда она заговорила, из горла её вырвался свистящий, хрипящий шепот:

— Клеймо ваганов!

А потом она поникла, отчаяние охватило ее, неотвратимое, как точная тьма.

— О, что я наделала! Убирайся прочь, уходи от меня!

Сайлас медленно оделся, ошеломленный, ничего не понимающий. Руки его ничего не чувствовали, онемели. Ведь он не знал об этом? А дядя знал? Мальчику говорили только, что его мать умерла, а как-то раз, когда он поинтересовался, была ли она родом из Ириона, дядя Олион, опустив глаза, ответил: нет, не была. Знал ли Олион, что мать Сайласа была ваганской шлюхой? Но нет, он не мог этого знать. Знай он об этом, разве не тщетны тогда были бы все его усилия — побои, ледяные ванны и прочие пытки? Разве тогда он стал бы пытаться обратить мальчика в веру агонистов?

— Лоленда? — проговорил Сайлас, обернувшись на пороге. — Ты говорила, что у тебя остались какие-то письма. От дяди Олиона.

Лоленда рыдала. Посмотрев на Сайласа заплаканными глазами, она сказала:

— Твой дядя умер, Сайлас. Он умер… несколько сезонов назад. Ты и не спохватился. Вот я и подумала…

— Лоленда… — Сайлас шагнул к ней. Ему хотелось в последний раз обнять ее.

Лоленда в отвращении отодвинулась.

— Нет! Нет! — голос её был полон брезгливости. — Грязный ваган. Грязный! Грязный!

Сайласу оставалось одно — уйти. А потом он снова и снова задавал себе один и тот же вопрос: сам-то он знал об этом или нет? Ведь все время с тех пор, как он повзрослел, стал мужчиной, пятно клейма разрасталось, становилось ярче. Неужели он не задумывался? Не догадывался? Такие клейма называли Первой Кровью, и их носили на своем теле мужчины-ваганы. Клеймо ставили там, куда Терон, бог огня, ударил брата своего, ваганского бога Короса. Это было наказание за похоть, грязную ваганскую похоть.

Теперь ни о каком очищении и думать было нечего.

10

Через день Сайлас уже стоял, угрюмый и печальный, перед архимаксиматом. На улице светило яркое солнце, а шторы в кабинете старика были задернуты. В камине плясало пламя.

— Я что-то замерз, — признался архимаксимат и уже собрался было предложить юноше присесть, как с губ Сайласа сорвалось совершенно неожиданное, шокирующее заявление.

— Вольверон, но почему? Почему? — спросил архимаксимат. Сайлас мог бы многое ответить на этот вопрос, но не стал этого делать. Архимаксимат протянул Сайласу руки, сжал пальцы юноши.