Читаем Талант полностью

— Вирши недурны, — снисходительно сказал он. — Аккуратно сработаны, но только в предпоследней строке есть огрех. — И, указав на ошибку, добавил: — Что до остального, то стихотворение лишено смысла. Оно даже не смехотворно; пустота его вопиюща. Я ясно выразил свою мысль?

— Вполне, — сдавленным голосом ответил Карпентер. — Это мое стихотворение.

— Вы хотели откровенности, — напомнил Вилар.

— Да, и кажется, получил. Что скажете о картинах на стенах?

Картины были абстрактные, тщательно выписанные.

— Видите ли, я не художник, — запинаясь, сказал Вилар. — Но, на мой взгляд, они превосходны, по крайней мере — вполне хороши.

— Тоже мои, — сказал Карпентер.

Вилар захлопал глазами от удивления.

— Вы очень разносторонний человек, мистер Карпентер. Музыкант, композитор, поэт, художник — вы владеете всеми видами искусства.

— Э… да, — ответил Карпентер с легким раздражением. — Здесь это вовсе не является чем-то необычным. Наоборот, обыденным. Мы гордимся своими художественными дарованиями. Мы все поэты, мистер Вилар. Все художники, все музыканты, все композиторы.

— А я ограничен всего лишь одной способностью, не так ли? Я всего-навсего поэт.

Вилара впервые в жизни охватило чувство собственной ущербности. Собственное несовершенство он сознавал и прежде

— в сравнении с Мильтоном или Эсхиллом, Йетсом или Шекспиром, когда тщился превзойти их. Но между несовершенством и ущербностью есть некоторая разница. Сейчас он ощущал свою несостоятельность не как поэт, а как личность. Для такого самолюбивого человека, как Вилар, это было мучительно.

Он поднял взгляд на старика Карпентера.

— С вашего позволения, я уйду, — сказал он, голос его был странно грубым и раздраженным.

Придя к себе в домик, Вилар с горечью взглянул на лист бумаги и прочел свои строки:

Обманчивые тени дня стоят Меж каждым из людей и остальными, И каждый мучается этим, но…

На этом стихи обрывались. Они были только что сложены — вернее, так ему казалось поначалу. А пять минут спустя он вспомнил: это строки стихотворения, которое было написано в юности и заслуженно предано огню.

Где его техника, его хваленое чувство гласных, его замысловатые ритмы и тонкие словесные противопоставления? Он печально взглянул на невнятицу, продиктованную отупевшим от страха мозгом, и с презрением смахнул лист на пол.

Неужели я утратил свой талант?

Леденящий вопрос, от него съежилась душа, но за ним тут же последовал другой, еще более убийственный: А был ли у меня талант?

Однако на этот вопрос ответить было легко. На полке стоял томик в синей обложке, вот здесь…

Книга исчезла.

Вилар уставился на пустое место шириной в четверть дюйма. Книгу кто-то взял. Очевидно, кто-то из Карпентеров заинтересовался его поэзией.

Что ж, не беда, — подумал он. — Все стихи я помню наизусть.

Чтобы убедить себя в этом, он прочел по памяти «Яблоки Идана», одно из самых длинных стихотворений и, на его взгляд, самое лучшее. Когда дошел до конца, былая уверенность вернулась: его талант не был иллюзией.

Но семья Карпентеров тоже не иллюзия. И он больше не мог оставаться рядом с ней.

Вилар удрученно вспомнил игру патриарха на цимбалах: старик с поразительной легкостью переходил от одного вида искусства к другому — как и остальные. В этой семье не было человека, не способного написать стихи, положить их на музыку, исполнить ее на любом из дюжины инструментов и в довершение всего передать ее с помощью абстрактной живописи. Рядом с таким щедрым дарованием Вилару казалось, что его собственный дар превращается в ничто. Заниматься искусством для этих людей было так же естественно, как и дышать. Они рождались для искусства; на Ригеле Семь никто не носил звания «художник», никто не замыкался в своем уголке или в объединении.

И Эмиль Вилар понял, что в подобном мире ему нет места. Его талант слишком эфемерен, чтобы сохраниться среди этих гениальных обывателей — ибо они обыватели, несмотря на широту своих способностей, а может, и благодаря ей.

Они всеталантливы — и всеядны; они сожрут Эмиля Вилара.

Он взял из чулана чемодан и стал укладывать вещи. О возвращении на Землю не могло быть и речи, но он отправится куда-нибудь, где жизнь более сложна, а искусство более ценно.

— Почему вы укладываете вещи? — послышался звучный голос.

Вилар обернулся. В дверном проеме стоял Карпентер-старший.

— Я решил улететь. У меня достаточно оснований.

Карпентер добродушно улыбнулся.

— Улететь? Куда же? Обратно на Землю?

— Вы найдете остальные пятнадцать семей очень похожими на нас, — продолжал он. — Послушайтесь моего совета и оставайтесь здесь. Вы нам по душе, Эмиль Вилар. Мы не хотим терять вас так быстро.

Вилар оцепенел. Потом, не сказав ни слова, продолжил свое занятие.

Карпентер быстро подошел к нему и положил руку на плечо. Хватка старика оказалась на удивление сильной.

— Пожалуйста, — с горячностью сказал он. — Не улетайте.

Вилар вырвался и отступил на шаг.

— Я не могу оставаться здесь.

— Но почему?

— Потому что вы сводите меня с ума, черт возьми! — неожиданно выкрикнул Вилар. Впервые за тридцать с лишним лет он вышел из себя.

Весь дрожа, он повернулся к старику.