Читаем Такая работа полностью

— Билет я мог купить с рук… Сейчас не помню. Голова устала. Билеты в поезде отбирают, и проводница могла мне дать чужой билет. Ошиблась. Могло так быть? Варнавиных по стране — тыщи! Может, кто-нибудь из них и приезжал в город и сдавал вещи в камеру хранения. Только не я. Это все еще надо проверить. Ну, а если все это и подтвердится, тогда что? — Это был уже не притихший, невозмутимый Волчара. Он говорил то, что давно уже продумал, не говорил, а кричал громко, низким голосом, и губы его кривились и плясали в бессильной ярости. — Тогда что? Тогда, значит, именно я совершил преступление… А свидетели у вас где? Где доказательства? Вам дело надо списать?! А мне — в тюрьму?! Повыше вас есть начальство! Я голодовку объявлю — мое преступление небольшое — попытка на кражу. Кончайте его и передавайте в суд! Все!

— Кричать не надо, — посоветовал Ратанов, — мы народ пугливый, можем разбежаться…

— Дело ваше, — сказал Волчара тише, но снова стать тихим и безучастным ему уже не удавалось.

— Но с какой целью вы все это делали? Камера хранения, билет? — спросил Карамышев.

— А это я вам скажу при окончании следствия, когда ознакомлюсь с делом в порядке двести первой…

Хотя Ратанов и Карамышев допрашивали его опять в кабинете Альгина, Ратанова и здесь одолевали телефонные звонки. И по этим звонкам, по коротким, осторожным ответам Ратанова Волчара быстро догадался, что в городе происходят какие-то неприятные для них события, и заняты они, к счастью, не им одним.

Когда Варнавина увели, Карамышев сказал, но не так уж звонко и радостно, как после первого допроса:

— Вот это рыба-рыбина!

На шестнадцать часов было назначено оперативное совещание. Шальнова и Веретенникова вызывали «на ковер» к подполковнику Макееву, и оба они вернулись оттуда злые и раздраженные.

Впереди были сорок минут физического отдыха. В окна большой светлой комнаты заглядывали ветки тополей, на новом малиновом ковре нежились солнечные зайчики. Веретенников сидел за столом, вытянув свои полные, красные, как у прачки, руки, и нетерпеливо постукивал карандашом по чернильнице. Его круглое одутловатое лицо было непроницаемо. Из репродуктора, который Шальнов никогда не выключал, доносилась приглушенная непривычная мелодия — передавали концерт классиков персидской музыки.

Рогов и Тамулис устроились рядом с Гуреевым позади всех на диване, намереваясь при случае соснуть минут пятнадцать. Барков сел на стул рядом с ними. Однажды на этом диване ему приснился страшный сон и потом весь день преследовали одни неприятности — так он шепнул Рогову. Однако тот хорошо знал природу снов и сновидений, читал, как он выразился, специальную литературу по этому вопросу и с дивана не ушел.

— Положение в городе создалось крайне тяжелое, — начал Шальнов. — Такого, какое мы сейчас имеем, у нас, как говорится, никогда не было. — Он старался говорить строго и на уровне. — И  с о з д а л о с ь  о н о  б л а г о д а р я  н а ш е м у  б е с п е ч н о м у  о т н о ш е н и ю… Четыре квартирные кражи не раскрыты, я имею в виду две с прошлого года. Универмаг. Убийство Мартынова. И все вот в этой части города. Тут на учет нужно было всех брать. Ратанов этого не делал, и вот, что мы пожинаем…

— В Финляндии за год меньше краж, чем в районе Торфяной, — громко засмеялся Гуреев.

Барков прошипел сбоку:

— Заткнись ты со своей Финляндией…

Шальнов постучал карандашом по настольному стеклу:

— Тише. Я долго говорить не собираюсь. Нужно работать. Егоров имеет слово.

Веретенников недружелюбно посмотрел на Егорова и наклонил голову над блокнотом.

— Конечно, работаем мы еще плохо, — сказал Егоров, — правда, все стараются… И старые, и молодые… Будем искать. А трудно не потому, что воров стало больше. Как раз наоборот: когда шпаны много было, раскрывать было легче. Может, все наши нераскрытые преступления — дело одних рук? Ведь так уже было, когда у нас в городе трещали сараи. Что только ни думали! А все было делом рук одного человека — Чигова! Вот и бери на учет! Мы с Игорем Владимировичем уже говорили: когда мы обычно арестовываем рецидивиста, у нас, как правило, на время вовсе прекращаются преступления. Все замирает. А после ареста Волчары — наоборот! В чем здесь дело? Пока непонятно.

— Не нужно замазывать наши недостатки! — Веретенников внезапно поднялся. — Садитесь, товарищ Егоров. Нужно заострить на них внимание коллектива, а не выискивать объективные закономерности! У нас в отделении, — голос его зазвучал глухо, — нет еще подлинного чувства тревоги и обеспокоенности создавшимся положением…

На диване зашевелились.

— Мы много рассуждаем, философствуем, извините, болтаем… Делать надо. Надо не давать покоя преступному элементу: дергать, таскать, вызывать на беседы, чтоб чувствовали, что мы о них не забываем… Побольше ночных проверок…

— Но есть же неприкосновенность жилища советского гражданина.