Читаем Тайны Инков полностью

И дабы не оставалось никаких сомнений в отношении значения обряда, Молина сообщает решающее сведение о жертвоприношениях, осуществлявшихся процессиями на обратном пути: «Уместно заметить, что дети вообще не приносились в жертву уакам, а только главной уаке каждого рода или провинции». Иными словами, эти дети приносились в жертву от имени их племенных уак, идентичность и окончательное местопребывание которых находилось в звездах. Эти дети шли домой.

Здесь, вдали от полей сражения и рева военной музыки, проходил самый главный фронт в Войне со Временем. И здесь же находились все ключи как к трагическому блеску, так и к невообразимой уязвимости Инкской империи. В конечном счете инкские императоры поняли, что никакие героические меры никогда не смогут защитить Пятое Солнце. В конце концов могла преобладать только «мольба». Капак уча был действительно мольбой, и в этой мольбе заключалась тайна инков. Инки не приносили в жертву, подобно ацтекам, человеческие жизни, чтобы «кормить» Солнце; вместо этого они посылали эмиссаров в звезды, эмиссаров, несущих послание отчаяния.

Это не вымысел, потому что сохранились и имя посланника, и само послание. Молина, среди прочих, отметил другое название практики человеческих жертвоприношений: качауака, буквально «посланник к уакам». Это же слово кача, «послание», составляет также корень слова качауи, которое является синонимом секе. Само понятие прямых линий в направлении горизонта — секе — относится к попытке коммуникации. Инки, отчаявшись установить мир со звездами от имени Пятого Солнца и всех тех, кто обитал под ним, изобрели способ ходатайствовать перед небесами в делах человеческих.

Судьей выступал не кто иной, как сам Творец, Виракоча, бог Времени, который в конечном счете отдавал последнее распоряжение. Дети уак отправлялись ходатайствовать о деле, но они не могли этого делать столь прямо. В андской религии, как мы уже видели, к Виракоче обращались через посредничество родословной уаки. Именно уаки, а не само человечество, создал Виракоча над Титикакой много Миров тому назад. Таким образом, приносимые в жертву дети посылались на соответствующую родину своей уаки в звездах, неся капак учу, то есть царскую мольбу. Тогда, и только тогда, сами небесные звезды, умилостивленные их обращениями и говорящие в один голос, могли посодействовать тому, чтобы достичь ушей Виракочи, устрашающего носителя Мельницы, и ходатайствовать о деле своих земных детей.

Изображение этого события или скорее изображение, которое должно было вдохновлять воображение инков, существует по сей день в Тиауанако, непосредственно на Воротах Солнца. Рядом с изображением Виракочи находятся три ряда тех, кого упоминали как «ангелов» (рисунок 10.2). Всего таких объектов насчитывается сорок восемь, и они изображены либо как птицеголовые люди, либо как человекоголовые птицы, коленопреклоненные и молящиеся Творцу. В настоящей книге приводились многочисленные примеры из Перу, Мезоамерики и Сибири, где звезды уподоблялись птицам, сидящим на ветвях древа вселенной. В мифе о падении Лисы именно от Лисы, Пумы и «птиц каждого вида» исходила вся проблема. У каньяри родословной уакой был попугай. А на Воротах Солнца в Тиауанако находится изображение андского мифа о сотворении, выраженного в символике птиц-людей: родословных уаках всех племен (эйкумены Тиауанако), преклоняющих колени в молитве своему Творцу, создателю солнца, луны и звезд. Как же мог Виракоча, окруженный с таким почтением всеми коленопреклоненными звездами небесного свода, не ощутить справедливости в их просьбе?

Стойки Ворот в Тиауанако изображают древнюю логику, которая вызвала к жизни капакочу и теперь превращалась в отчаянное стремление к единственной цели — донести послание по назначению прежде, чем истечет Время. Снова, что неудивительно, именно

Муруа сообщил содержание этого послания. Послание действительно было в форме мольбы, и, так как эта мольба повторялась снова и снова в течение многих недель, она должна была произноситься ради того, чтобы величественные процессии капакочи достигли пределов Империи. Поскольку жрецы шли «по четыре» с опущенными вниз глазами, они останавливались через каждые несколько сотен ярдов («расстояние выстрела из аркебуза») и повторяли слова, которые составляют квинтэссенцию двух тысячелетий андской мысли: «Может Солнце оставаться молодым человеком, а Луна — молодой девушкой; может мир не опрокидываться; пусть будет мир».