Читаем Тайная река полностью

Головастый выразительно рыгнул. Это пробудило Лавдея, который произнес: «Протравить». Никто ничего не понял, и он повторил, громче: «Протравить». Оглядел всех и сказал: «Друг мой Барыга, лучше протравить кислотой, чем варить. Это я тебе как экспер… – он запнулся, но осилил слово: – Как экспериментатору советую». Он повернулся к Барыге всем телом, словно бы не веря, что способен вертеть головой отдельно от туловища, при этом равновесия ради попытался схватиться рукой за воздух. «Протравливание лучше сохраняет научные данные», – произнес он четко и ясно, после чего впал в следующую стадию опьянения – ступор, из которого вывести его было невозможно.

Барыга снова привлек всеобщее внимание, подвесив уши за шнурок себе на пояс. «На удачу», – пояснил он. Порой Торнхиллу было почти жалко Барыгу – так явно тот жаждал внимания и восхищения.

Барыга все еще возился с ушами, когда Блэквуд пролетел к нему через всю хижину. По-любому Том Блэквуд был в несколько раз крупнее Барыги. И сейчас он в ярости схватил Барыгу за шиворот и припечатал физиономией в стол. «Ах ты, чертов червяк!» – прошипел он сквозь зубы. Потом поднял Барыгу одной рукой, а второй врезал ему так, что тот отлетел к поддерживавшей крышу стойке. Хижина дрогнула. Барыга засучил ногами, а Блэквуд схватил его за грудки, приподнял и со словами «На этот раз ты уж слишком далеко зашел!» со всей силы врезал кулаком ему по физиономии.

Голова Барыги дернулась, но глаза оставались открытыми. Он смотрел на Блэквуда и пытался что-то сказать. Блэквуд снова саданул ему по морде. Послышался хруст. Блэквуд отпустил его и отступил назад. Барыга стоял, качаясь, он поднял руки к лицу, из носа и рта шла кровь, и он плакал молча, как ребенок.

Головастый и Твист кинулись к Блэквуду. Торнхилл обхватил его сзади за плечи, чувствуя, как напряжены у него все мышцы. Блэквуд стряхнул их с себя и вышел из хижины. Все молча слушали его тяжелые шаги.

Когда он ушел, Барыга прошептал окровавленным ртом: «Эй вы, дайте выпить, человека чуть не убили». Головастый протянул ему кружку, и Барыга выпил ром одним глотком, как воду. Губы у него были разбиты, те немногие передние зубы, что еще оставались, выбиты. «Мерзавец еще пожалеет», – произнес он хриплым дрожащим голосом, и Торнхилл видел, как при каждом слове на губах у него вздувались кровавые пузыри. Дрожащей рукой Барыга отер рот и глотнул еще рома: «Все они еще пожалеют!»

Все разошлись. Торнхиллы легли, но сон не шел. Наконец Сэл заговорила – он знал, что она это скажет. «Надо уезжать, Уилл», – тихо произнесла она.

Он прошептал в ответ: «Куда? Куда мы можем поехать?» Он услышал, как она недоверчиво хмыкнула: «Домой Уилл, куда же еще? Продадим все, и поедем».

«Но ведь пяти лет-то еще не прошло, только полгода! – это была его первая реакция, и уже произнося эти слова, он понял, что не о том надо говорить, не о нарушении данного ими друг другу обещания. И быстро добавил: – Мы же еще не собрали столько, сколько надо! И близко не собрали!» Она приподнялась, облокотилась на стену, чтобы видеть его лицо. «А сколько надо, Уилл? – спросила она. – Сколько будет достаточно?»

Но он не мог назвать суммы. «Я не собираюсь снова перегонять баржи! – в нем росло негодование, он давил его, стараясь говорить так, будто они обсуждали какую-то обыденную вещь вроде погоды. – Ты помнишь дом Батлера?» Он почувствовал, как в ней пробуждается воспоминание о грязных мешках, на которых они спали, о полчищах блох, о клопах, которые грызли их ночи напролет. Она и по сей день помнила вонь, стоявшую в доме Батлера.

«Да, Уилл, – и он понял, что она заранее знала, как он мог бы возразить. – Хорошо, тогда давай переедем в Уилберфорс или еще в какой другой город, куда черные не суются. Делом можно заниматься и оттуда, так же как и отсюда».

Он молчал, пораженный тем, как тщательно она все продумала. Как любой хороший торговец, она сначала запросила максимальную цену, а потом демонстративно снизила до той, которую и собиралась выручить за товар. Она повернулась к нему, выражение ее лица в полутьме было невозможно разглядеть: «Снова откроем там “Маринованную Селедку”, как в Сиднее. Будем загребать денежки горстями».

Он испугался: она просчитала все варианты и пришла к вполне определенному выводу. «Слушай, Сэл, – начал он и осадил себя: он должен говорить так, будто все это его совершенно не волнует. – Если б они хотели нам навредить, они бы уже давно это сделали, – он тронул ее ухо в том месте, где на него падал свет от очага. – Мы же договорились: пять лет, помнишь? Худшее время уже позади – она вытянула ноги вдоль его ноги, но промолчала, и он продолжал: – У них есть свое место, у нас – свое. Мы к ним не лезем. К тому же у нас есть ружье».

Она снова улеглась под одеяло и, немного помолчав, глубоко вздохнула и сказала: «Больше не хочу видеть здесь Барыгу. Этот человек на всех нас беду накличет». Она говорила угрюмо, потерянно, как человек, готовый сдаться вопреки всему, во что верит.