Читаем Тайна сибирской платформы полностью

…Суматов работал в Амакинке недавно. Его приезд как бы негласно клал конец первому этапу существования якутских алмазов, когда разведочные партии бродили по таежным джунглям в поисках алмазных россыпей, когда требовались физическая сила, выносливость, упорство в борьбе с суровой северной природой. Этот этап у меня почему-то ассоциировался с образом могучего, плечистого Бондаренко, с его резкими, волевыми чертами, с его крутым, под стать здешней природе, характером.

Назначение инженера Суматова в Амакинскую геологоразведочную экспедицию говорило о начале второго этапа — этапа подготовки алмазных месторождений к промышленной эксплуатации. Со своими электриками, механиками, буровиками Суматов представлял передовой разведывательный отряд промышленников, который прокладывал в якутской тайге первые тропы.

Максим Семенович никак не мог привыкнуть к слову «экспедиция».

— Нет, ты сам посуди, — говорил Суматов, налегая на «о», — какая же это экспедиция? Годовой бюджет свыше ста пятидесяти миллионов рублей. Триста электростанций своих имеем, шестьдесят катеров и пароходов, около трехсот автомашин и тракторов. Полтысячи человек у нас только с высшим образованием работает. Чувствуешь размах?! Это же целое бывшее министерство, а не экспедиция. А ученых у нас сколько? Тут же в Нюрбе целый научно-исследовательский алмазный институт. Пойдем, я тебя, кстати, познакомлю с нашим главным геологом, Юркевичем.

Ростислава Константиновича Юркевича мы застали за довольно странным занятием. Он играл в шахматы с самим собой. На столе лежала открытая книга Алехина (потом я узнал, что главный геолог еще и главный шахматист экспедиции — обладатель шахматного первенства Амакинки).

— Вы в разведочных партиях еще не были? — спросил Юркевич. — Полетите на север — обязательно разыщите геолога Щукина. Прекрасный шахматист. Но и геолог тоже замечательный, несмотря на молодость.

Мы условились с Юркевичем, что завтра я приду к нему и мы отправимся осматривать Нюрбинский геологический научно-исследовательский «институт».

Утром следующего дня, ровно в девять ноль-ноль, мы вместе с Юркевичем входили в здание «института». «Институтом» в Нюрбе в шутку называли камеральную лабораторию экспедиции, в которой геологи обрабатывают материалы, собранные летом в полевых маршрутах. По штатному расписанию экспедиции эту лабораторию, имеющую в своем составе еще несколько лабораторий, нельзя было причислить к рангу институтов, но по масштабу, а главное — по важности проводимых работ, амакинскую «камералку» действительно можно было назвать институтом.

Мы начали осмотр с минералогического музея. В большом светлом зале висели на стенах фотографии тех мест, где залегают крупнейшие месторождения якутских алмазов, в застекленных витринах лежали образцы кимберлитовых пород.

Потом мы попали в физическую лабораторию. Здесь стояли большие мудреные приборы. Одни из них предназначались для извлечения алмазов из коренных пород, с помощью других физики старались проникнуть в глубь алмазного кристалла и постичь его тайну. Устройство этих машин было так сложно, что я даже не решился спрашивать о них у начальника лаборатории Владлена Красова, молодого человека с университетским значком. От него я только узнал, что физическая лаборатория Амакинской экспедиции имеет такие приборы, которых не сыщешь во всей Восточной Сибири.

Но, несомненно, самой интересной оказалась кристаллографическая лаборатория. Здесь в огороженном книжными полками углу в старом вольтеровском кресле сидел седоголовый человек. Это был Михаил Андреевич Гневушев, величайший, как сказал Юркевич, дока по части алмаза и большой знаток всех тайн, заключенных внутри этого загадочного минерала.

На столе у Гневушева, возле микроскопа, лежала разбитая на мелкие кусочки «радуга». Это были алмазы. Я так и впился в них глазами.

— Действует? — улыбнулся Гневушев. — Каждый, кто впервые видит вместе столько алмазов, несколько минут не может оторваться от них.

Оторваться было действительно трудно. Это были первые наши отечественные алмазы, которые я видел так близко и в таком количестве.

Михаил Андреевич взял на ладонь несколько кристаллов и подбросил их, как это делают при игре в речные камешки. У меня екнуло сердце. Мне казалось, что такое фамильярное обращение просто оскорбительно для алмазов.

Разглядывая алмазы и не переставая удивляться щедрым дарам якутской земли, я застрял в комнате Гневушева на целых полчаса. Михаил Андреевич терпеливо отвечал на все вопросы, но в то же время как-то недвусмысленно поглядывал на часы. С некоторым, правда, опозданием я понял, что мешаю Гневушеву работать. Но Михаил Андреевич представлял для меня такой большой интерес, что терять его из виду было никак нельзя. Мы договорились о встрече в тот же день, после работы.

Начальник кристаллографической лаборатории оказался поистине кладезем научных познаний об алмазах. Мы просидели с ним до утра. Уходя от Михаила Андреевича, я уносил с собой пачку исписанных блокнотов. Вот что в них было записано: