Читаем тайна мумии полностью

, посреди некрополя великих египтян; на закате, когда туристы исчезали на дороге в Луксор, а наши дневные труды были окончены, мы подолгу гуляли по пустынным ущельям, карабкались на каменистые холмы и входили в разрушенные храмы; только к ужину мы обычно возвращались к огням нашего лагеря. Грандиозность и величие этих сумеречных видов невозможно описать. В неясном отраженном свете сияющих звезд крутые скалы и каменистые теснины казались исполненными чудес. В их тенях скрывались тайны; извилистые тропки словно уводили в запретные места, куда не ступала нога человека. Холмы и валуны и их подножья принимали самые фантастические формы; невольно представлялось, что духи мертвых Египта в такие часы скитались, подобно нам, среди этих призрачных ландшафтов.

Во время одной из вечерних прогулок мы оказались в знаменитой Долине цариц

{51}

, каменистом ущелье, где похоронены некоторые жены фараонов. В конце ущелья скалы смыкаются; древний и давно высохший поток выбил в камне обширное углубление, куда, как в котел водопада, когда-то обрушивались воды, стекавшие с холмов позади. Боковые стороны этого углубления образуют две трети круга, над которым чуть нависает скала. Передняя, открытая сторона смотрит на ущелье, и поскольку дно ровное, покрыто твердым гравием и не превышает в длину и ширину двадцати пяти футов, каменный цирк сразу же вызывает образ созданной природой сцены со скалистым ущельем в качестве театральных лож. Мы хорошо знали этот уголок. В сумерках, скрытые глубокими тенями цирка, мы сидели на гравии и смотрели на освещенную звездами долину, словно призрачные актеры, глядящие в опустевший зрительный зал. Вечерний ветерок тихо вздыхал вокруг; по долине беззвучно пробирались туманные силуэты двух шакалов. Далеко над Нилом, в обрамлении скал по бокам устья ущелья, горели, отражаясь в безмятежных водах, сверкающие огни Луксора, лишь подчеркивая чувство оторванности от мира и близости к порождениям ночи, обитающим в царстве снов.

Я зажег спичку, собираясь раскурить трубку, и грубые изломы окружавших нас скал сразу осветились и приобрели гротескные формы. Глубокие тени вились вокруг пляшущего огонька, как черные волосы на ветру, уступы выдавались гигантскими носами и подбородками. Сонная сова, испугавшись света, свалилась со своего насеста в трещине над нами и, сбивчиво помахивая крыльями, унеслась в темноту, ухая, как потерянная душа. Спичка догорела, тьма и безмолвие вновь сомкнулись над нами.

«Какая сцена для постановки!» — воскликнул наш режиссер-любитель, и через несколько мгновений мы все уже обсуждали возможность сыграть здесь, среди пустынных скал, драму о призраках. К тому времени, как мы вернулись в лагерь, сложился сюжет, основанный на исторических фактах: дух фараона Эхнатона был в свое время, так сказать, «отлучен от церкви» жрецами и лишен обычных молитв, сопровождавших мертвых в загробный мир; поэтому он был обречен вечно скитаться, не зная дома и места отдохновения. Эхнатон, сын прекрасной и властной царицы Тиу

{52}

, царствовал с 1375 по 1358 гг. до н. э.

{53}

; будучи потрясен варварством, свершавшимся в Фивах во имя бога Амона, и считая, что единственным истинным богом был Атон, дарующая жизнь «Солнечная энергия», он ниспроверг прежнюю религию и стал проповедовать на удивление передовое учение мира и любви, которое связывал с поклонением Атону. Он перенес столицу из Фив в «Град горизонта Атона» и правил там со своей женой и детьми, посвятив все свои силы укреплению новой религии и демонстрации своего возвышенного учения. Умер он в возрасте около тридцати лет, после чего народ, под властью Тутанхамона, единодушно вернулся к поклонению Амону и старым богам, чьи жрецы вычеркнули имя умершего царя из книги жизни.

Итак, у нас имелся готовый призрак, имелась и сцена. Роль молодого Эхнатона решили поручить моей жене, так как его мягкий характер и юношеский голос лучше передала бы женщина, нежели мужчина. Нужна была и прекрасная царица Тиу, которую могла хорошо изобразить миссис Смит. Мистер Смит взял на себя роль посланца богов, отправленного из мира мертвых для встречи царственного призрака. Мне предстояло немало работы — на мне лежало освещение, суфлерские обязанности и всевозможные мелочи. В определенные моменты должна была звучать потусторонняя музыка; с этой целью мы договорились привлечь к участию в постановке нашего друга, известного англо-египетского художника Ф. Ф. Огилви

{54}

, вместе с его гитарой.

По возвращении в Луксор мы посвятили все свободное время разработке и изготовлению костюмов и декораций; я должен был как можно скорее написать текст пьесы. Сам по себе он лишен литературных достоинств; но когда, несколько дней спустя, он был зачитан под звездным небом в нашем каменном театре, тихие и взволнованные голоса дам и странные, пронзительные, как крик ястреба, тона нашего знаменитого любителя придали им таинственное и многозначительное звучание.