– Но ты говорила, что у тебя есть дедушка, который зовет меня лучшим художником всех времен и народов.

– Да, – ответила Лидия. – Вообще-то он доктор, но очень хорошо разбирается в искусстве.

– Доктор… Значит, денег ему хватает. Может быть, он захочет купить у меня картину? – Рембрандт почесал нос, оставив на нем пятно зеленой краски. – Могу отдать за шестьсот гульденов!

– Не знаю… – протянула Лидия, – он так далеко живет… Шестьсот гульденов – это сколько? Ваши картины стоят миллионы крон, но это через несколько веков, так что… – Лидия запнулась.

– Миллионы? Что-что? Да уж, когда настанет тот день, мне в миллионах мало проку будет. Сейчас за мои картины дают меньше, чем десять лет назад. Я почти разорен. Но на еду хватает, да еще на женевер. Живи у меня, девочка, сколько захочешь. По крайней мере, пока память не вернется.

– Я тоже хочу стать художником! – вырвалось вдруг у Лидии.

– Не женское это дело, – отрезал Рембрандт.

– Очень даже женское! – возмутилась Лидия. – Женщины рисуют не хуже мужчин.

– Вы только послушайте! – расхохотался художник. – Вот чепуха! У женщин другие заботы: они рожают детей, следят за домом и заботятся о муже.

– Вот уж нет, – разозлилась Лидия. – Пусть мужчины сами о себе заботятся. Я знаю нескольких художниц – правда, это в наши времена… – Лидия зажала рот рукой. – Простите! Я имею в виду, что женщины тоже умеют писать картины.

– Ну-ну. – Рембрандт отхлебнул из кружки. – Может, когда-нибудь так и будет… когда у рыб будут ноги, а у собак крылья. Ты ребенок, и фантазии у тебя детские. Вот выдадут тебя замуж, тогда супруг научит уму-разуму.

Лидия хотела было ответить, что не собирается замуж, но сдержалась. Если поссориться с художником, то он, чего доброго, выгонит из мастерской, а больше всего на свете ей хотелось сидеть и смотреть, как он работает.

Ссора из-за картин

Ближе к вечеру Рембрандт устал работать. Это оказалось очень на руку Лидии: художник стал показывать ей мастерскую. За день он выпил немало женевера, а потому был в прекрасном расположении духа. Даже едва не наступив на мартышку Петера, Рембрандт не рассердился, а, наоборот, расхохотался. Петеру, правда, это совсем не понравилось: он зашипел и спрятался в оконной нише. Там он и сидел, бросая угрюмые взгляды на хозяина и Лидию.

– Вообще-то он должен сидеть на привязи, – сказал Рембрандт, – но мне его жаль.

Лидия спросила, не боится ли он, что Петер схватит краску и испортит картину на мольберте, но Рембрандт ответил, что Петер никогда не делает ничего подобного, только иногда играет с кисточкой.

Расхрабрившись, Лидия спросила, как Рембрандту удается писать такие светящиеся лица. Он стал объяснять, но Лидия многого не понимала. Она только запомнила, что надо наложить очень много слоев краски.

– Караваджо, – усмехнулся Рембрандт, – итальянский художник. У него я и научился улавливать свет в лицах. Правда, теперь у меня выходит лучше, чем у него.

Еще Лидия хотела узнать, как Рембрандт пишет глаза. Он ответил, что нужно очень стараться, но главное – много смотреть на людей, чтобы поймать правильное выражение.

– Глаза – зеркало души, – добавил художник, но это Лидия уже слышала от других.

Некоторые краски Рембрандт изготовлял сам. Он смешивал масло и разные порошки в стеклянных банках. Краска в тюбиках здесь не продавалась. И холст надо было грунтовать несколько дней. Еще Рембрандт рассказал про офорт: рисунок иглой наносят на пластину из меди, протравливают пластину кислотой, наносят на рисунок черную краску и прижимают его к бумаге. Это очень заинтересовало Лидию.

– Как печати из картофелин!

– Можно и так сказать, – расхохотался Рембрандт. – Надо попробовать картошку, уж она точно дешевле меди.

Лидия с восторгом рассматривала офорты: в чем-то они нравились ей даже больше картин маслом, ведь сама она очень любила рисовать карандашом. Из маленьких-маленьких штрихов складывались лица, руки и тела. «Я не смогу так нарисовать, даже если буду сидеть над альбомом сто лет», – думала Лидия.

Час шел за часом. Хендрикье принесла кофе и свежеиспеченные булочки. Лидия добавила в кофе молоко и мед. За окном шел дождь и завывал ветер. Рембрандту погода совсем не нравилась: дождь шел уже несколько недель, а это грозило наводнением.

В мастерской сгущались сумерки. Рембрандт зажег две масляные лампы, но света они давали мало, лишь выхватывали из темноты лица художника и Лидии. Совсем как на его картинах, подумала девочка.

Рембрандт показывал Лидии картины других художников: Рафаэля, Рубенса и прочих, о которых Лидия никогда не слышала.

– Вот эту я купил довольно давно. – Он с гордостью указал на полотно, где была изображена стоящая у стола девочка в красивом шелковом платье. – Это работа Веласкеса, она обошлась мне в тысячу гульденов.

Лидия удивилась: разве Рембрандт не жаловался на то, что ему не хватает денег и что у него полно долгов? Большинство картин в мастерской изображали людей: там были портреты мужчин, женщин, детей, солдат и персонажей из Библии. Но на одном полотне без рамы были только две собачки. Лидия подошла ближе.