Читаем Тайна полностью

- Правильно, - подхватывает Люба. – Папа, ни о чем не тревожься. Отдыхай спокойно. Мы здесь справимся со всеми делами. Сколько захочется, столько и отдыхай. Санаторий прекрасный. Море еще теплое. Лечение будешь получать. Вернешься бодрым, молодым, здоровым.

- Осторожно только надо, – робко вставляет вдруг Марья Петровна, сидящая в конце стола. – Ведь сестра-то моя двоюродная, Ксения, как убивается по своему Костику, не передать, целые дни на кладбище пропадает, плачет день и ночь. А что плакать-то теперь, не вернешь сыночка-то. А молодой ведь, жена с ребеночком остались. Теперь плачь, не плачь… - Она замолчала, увидев, что все смотрят на нее, уткнулась в тарелку.

За столом стало тихо.

- Жалко парня, - вздохнул Иннокентий. - Толковый был, исполнительный.

- Вот ведь как бывает, - сказал Иван, взглянув на тестя, - премировали путевкой на море, а получилось на тот свет!

Виктор Борисович помрачнел. Ирина, заметив это, поспешила вставить:

- Ну, папа у нас на машине лихачить не станет, будет спокойно на песочке лежать, на солнышке греться. Ох, папка, как я тебе завидую!

- Может, лучше было бы в Эмираты, или хотя бы в Турцию, - произнесла Люба. – Все-таки там спокойнее, сервис намного выше.

- Нет, - чуть раздраженно ответил Арсеньев, его расстроила эта болтовня о Косте, - хочу, чтобы вокруг на русском языке говорили!

- Деда! - Витюша приподнялся со своего места и громко, так, чтобы перекричать взрослых, сказал: - Деда, так ты не забудь, привези мне раковин самых огромных, какие там будут, и краба живого, и тоже самого огромного!

Все засмеялись, словно обрадовавшись тому, что можно сменить тему.

- Тебя краб за нос цапнет! - сказала Катюша. - У тебя нос распухнет и будет как у твоего Джека, когда его пчела за нос укусила.

- А вот и не цапнет, - сказал Витюша, - не цапнет. Я с ним подружусь и буду его изучать!

За столом снова воцарилось то оживление, та близость, та радость от присутствия друг друга, которые всегда существовали в их семье, и которые были основой этой семьи.

Виктор Борисович всматривался в любимые лица, вслушивался в родные голоса. И вдруг снова почувствовал, как ему страшно… страшно до тошноты, до мелкой дрожи в коленях, до озноба, холодными мурашками пробегающего по спине.

Все эти несколько месяцев были для него полны страха - липкого, противного, облепившего как паутина.

Никогда еще ему не было так страшно.

Ни тогда, когда ребенком он упал в заброшенный колодец на окраине деревни, и больше суток просидел в затхлой сырой темноте, устав плакать и звать на помощь, слушая, как глухо отражается эхо от склизких илистых стен, не поверив сразу, что его нашли, что вытащили мокрого, перепачканного, что мать тискает его и плачет в голос.

Ни тогда, когда он метался по пахнущему хлоркой белому больничному коридору и неистово стучало сердце от животного отцовского страха за младшую, горячо любимую дочку девятнадцатилетнюю Иринку, которую отдали замуж год назад и которая рожала теперь в палате за закрытыми дверями, рожала тяжело, в муках, он слышал ее тоненький мучительно взвизгивающий голос, видел, как бегают в палату и обратно запыхавшиеся медсестры, и молился неумело, дрожа губами: «Господи, боже!.. Пронеси чашу сию, помилуй, господи!.. Не дай умереть моей девочке, господи! Спаси, спаси!..» И пот стекал холодными каплями по лицу и по спине, на лавке сжался в комок молодой зять, муж Иринки, Иван – бледный, с виноватым лицом, больно сжимало сердце, и не отпускало, пока не закричал оглушительно младенец, и доктор со слипшимися на лбу волосами, распахнув двери, не сказал, устало выдохнув: «Поздравляю с внуком, Виктор Борисович!»

Ни даже в тот роковой день в тайге, когда он взял на себя ответственность и вместе с этими мальчишками, слепо доверявшими ему, копал эту чертову яму…

Но сейчас, единственный раз в жизни, ему по-настоящему было страшно. Он представлял себе, что будет с ним, с его семьей… С его делом, которое он создавал столько лет... Сколько всего пришлось пережить! Ценой каких усилий было построено все это благополучие! Он хватался за голову и впервые в жизни не знал, что ему делать.

Может быть, иногда он и был слишком напорист, слишком агрессивен, слишком прямолинеен. Но он всегда старался быть справедливым. Он оступился лишь раз, только раз - в тот злополучный день! Он приучил себя не думать об этом дне, не вспоминать, словно этого дня и не существовало в его жизни…

Что будет с его семьей, если все раскроется? Если газеты распишут весь этот ужас, да еще и приукрасив, добавив лишнего?