Читаем Сын ХАМАС полностью

Водитель привез меня на базу АОИ, где солдаты забрали у меня туфли и заставили сесть на землю. Я думал, они собираются пристрелить меня и выкинуть тело где-нибудь в поле. Но когда стало смеркаться, они вдруг велели мне идти домой. «Но я не знаю, как добраться до дома», — запротестовал я. «Иди-иди, а то пристрелю», — пригрозил один из солдат. «Не могли бы вы вернуть мою обувь?» — «Нет. Иди так. А если еще раз будешь швыряться камнями, я убью тебя».

До дома было больше двух километров. Весь этот путь я проделал в носках, стиснув зубы, потому что камешки больно кололи ступни. Когда мама увидела, как я подхожу к дому, она выбежала на тротуар и обняла меня так крепко, что, казалось, легкие сжались и в них нет больше воздуха, поэтому невозможно дышать. Ей сказали, что меня украли израильские поселенцы, и она боялась, что они прикончат меня. Снова и снова она то ругала меня за мою глупость, то целовала в макушку, крепко прижимая к своей груди.

Если вы думаете, что я усвоил преподанный мне урок, то вы глубоко ошибаетесь, я был недалеким маленьким сорванцом. Меня распирало желание рассказать о своем героическом приключении своим трусливым друзьям. В 1989 году любой израильский солдат мог зайти в ваш дом. Это было нормальным явлением. Они постоянно искали тех, кто кидает камни и скрывается на задворках. Солдаты всегда были вооружены до зубов, и я не мог понять, почему их так заботят несколько булыжников.

Поскольку Израиль контролировал границы, у палестинцев во время Первой интифады практически не было возможности добыть оружие. Я не помню, чтобы в то время я видел палестинца с ружьем — только камни и «коктейль Молотова». Тем не менее все мы слышали истории о том, как солдаты АОИ стреляют по безоружной толпе и забивают людей дубинками. В некоторых отчетах сообщается, что около тридцати тысяч палестинских детей получили ранения и им необходима медицинская помощь. Но все это не имело значения для меня.

Однажды отец задержался на работе допоздна. Я сидел у окна, высматривая его маленькую машину, желудок сводило от голода. Хотя мама предлагала мне поесть с младшими детьми, я отказался, сказав, что буду ужинать вместе с отцом. Наконец я услышал шум двигателя его старенького автомобиля и крикнул, что он едет. Мама тут же кинулась накрывать на стол, достала дымящуюся еду и принялась расставлять стаканы. «Извините, что так поздно, — сказал отец. — Пришлось уехать из города, чтобы уладить спор двух семей. Почему вы не ели?»

Он быстро переоделся, помыл руки и пришел к столу. «Умираю с голоду, — произнес он с улыбкой. — Целый день во рту не было ни крошки».

В этом не было ничего необычного, потому что он никогда не мог себе позволить есть вне дома. Божественный аромат фаршированных кабачков, приготовленных мамой, наполнил дом.

Когда мы, наконец, уселись и стали есть, меня вдруг охватила волна восхищения отцом. Я видел следы усталости на его лице, хотя знал, насколько он любит свое дело. Милосердие к людям, которым он служил, могло сравниться только с его преданностью Аллаху. Когда я наблюдал за тем, как он разговаривает с матерью, сыновьями и дочерьми, я думал о том, насколько он отличается от других мужчин-мусульман. Его никогда не надо было дважды просить помочь по дому или позаниматься с нами, детьми. Как это ни удивительно, но он каждый вечер сам стирал свои носки в раковине, чтобы этого не пришлось делать матери. Такое поведение считалось из ряда вон выходящим явлением в нашей культуре, где привилегией женщин было вымыть ноги мужу после долгого дня.

Теперь, когда мы сидели за столом, каждый из нас по очереди рассказывал отцу все, что мы узнали за день в школе и чем занимались в свободное время. Я был старшим и поэтому говорил последним, пропуская вперед малышей. Но когда наконец настала моя очередь, раздался стук в дверь. Кто мог прийти в такое время? Наверное, с кем-то случилась беда и ему нужна помощь.

Я побежал к двери и открыл маленькое окошко, служившее глазком. На улице стоял незнакомый мужчина. «Abuk mawjood?» — спросил он по-арабски, что означало: «Отец дома?» Он был одет как араб, но что-то в его облике резало мне глаз. «Да, он дома, — сказал я. — Сейчас позову».

Отец стоял за моей спиной. Он открыл дверь и несколько израильских солдат вошли в дом. Мама быстрым движением накинула на голову платок. В кругу семьи женщина могла ходить с непокрытой головой, но перед посторонними людьми — никогда. «Шейх Хасан?» — спросил незнакомец. «Да, — ответил отец, — это я».

Мужчина назвался капитаном Шай и пожал отцу руку. «Как поживаете? — вежливо поинтересовался он. — Как дела? Мы из АОИ и хотели бы, чтобы вы вышли с нами, буквально на пять минут».

Что им могло понадобиться от отца? Я вглядывался в его лицо, пытаясь прочитать мысли. Он ласково улыбнулся капитану, ни намека на подозрение или гнев не мелькнуло в его глазах. «Хорошо, пойдемте», — сказал он, кивнув на прощание маме. «Жди здесь, папа скоро вернется», — сказал мне капитан.