Читаем Сын Авонара полностью

На бесценном искерском ковре стоял огромный стол редчайшего гаонского дерева, полировка подчеркивала великолепную структуру древесины. Камин, облицованный розовым силенским мрамором, подчеркивал изысканность тщательно подобранной коллекции древних мечей. Рядом с ним стояли кресла, обтянутые прекрасной кожей. Соседняя стена была занята библиотекой, достойной самого Университета, за отделанными алмазами дверцами книжных шкафов теснились тысячи томов в переплетах из чудесной алой кожи с позолотой. Судя по их виду, ни одну из этих книг никогда не открывали.

И довершал все это великолепие сам герцог Комигорский в плотно облегающих темно-синих брюках, в синем атласном камзоле, отделанном золотым шнуром и подпоясанном зеленым кушаком с камнями. Он стоял спиной ко мне, вглядываясь во что-то через застекленные двери балкона. Такая комната непременно должна выходить на собственные сады королевского семейства.

Дверь закрылась за моим сопровождающим, оставившим нас с Томасом наедине, но Томас не замечал моего присутствия. Ладно, в эту игру можно играть вдвоем. Я молча стояла на том месте, где меня оставил Гарлос.

Но когда Томас наконец развернулся, на его лице я увидела совсем не то, что ожидала. Гордость, да, но не ненависть. В глазах не было презрения, а только печаль и беспокойство.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Не твое дело.

— Не начинай все сначала, Сейри.

— Прошу прощения, ваша светлость. Я здесь, потому что герцог Комигорский, Защитник Лейрана, приказал мне явиться. И выбора у меня не было.

Он сжал кулаки.

— Рука Аннадиса, ну почему мы не можем поговорить разумно? И ты еще гордишься своей рассудительностью.

— Скажите мне, ваша светлость, как ведут разумные беседы с убийцами? Этому меня никогда не учили. Мне сделать реверанс или лучше пасть ниц?

Томас залился краской.

— Я спас тебе жизнь… — Слова сорвались у него с языка, прежде чем он успел сдержаться. — О, будь все проклято! Мы не можем все время цепляться за прошлое. Давай начнем заново и попытаемся быть вежливыми. — Он вздохнул. — Не хочешь присесть? Может быть, вина? Каких-нибудь закусок?

— Спасибо, я постою. И я ничего от тебя не приму.

— Отлично. — Он тронул пальцем карандаш, забытый на столе и нарушающий безукоризненный порядок.

— Когда я узнал, что ты здесь, я решил, настало время поговорить с тобой об этом. Я уже давно собирался, но не представлялось возможности.

— Ты знаешь, где я живу, Томас, и прекрасно знаешь, где меня можно найти каждый год в первый день осени.

Его лицо окаменело, он смел карандаш на пол. Я приказала себе не дразнить его дальше, ведь меня действительно снедало любопытство, а в кармане лежал дневник дж'эттаннина. Брат подошел ближе, я сложила руки на груди. Сомнительная защита. Но я никак не ожидала услышать от него следующие слова.

— Сейри, я хочу, чтобы ты вернулась домой. — Он быстро продолжил, не дав мне времени прийти в себя от изумления. — Я получу для тебя полное прощение у Эварда. Вина будет искуплена. Тебе больше никогда не придется снова… делать это, если ты вернешься в Комигор.

— Ты сошел с ума. — Это единственное объяснение.

— Это неправильно, что ты ведешь подобную жизнь.

— Как ты смеешь меня судить!. Ты ничего не знаешь о моей жизни. Ты никогда не понимал меня. Или ты воспринимаешь мое положение как очередное пятно на своей репутации?

— Нет! Это не так. Посмотри на себя, Сейри. Когда ты смотрела на себя в последний раз? — Прежде чем я успела возразить, он схватил меня за плечи и подтащил к зеркалу в ажурной раме, висевшему среди его трофеев.

Давно не смотрела. Я заморгала, пытаясь разобрать, где чье отражение, я никогда не замечала, насколько мы с Томасом похожи. Но было и множество различий. Во мне еще сохранялись некоторые девичьи черты, но медно-рыжие волосы потускнели, кожа загрубела от лет, проведенных под солнцем и ветром, в углах глаз залегли морщинки, но в них светилось и знание, которое никогда не отражало мое зеркало в Комигоре. И еще я сильно обносилась. Воротник и манжеты белой блузы протерлись, коричневая юбка выцвела, измялась и была не особенно чистой. Я казалась запущенной и усталой, словно заброшенный сад.

— Что оскорбляет тебя больше, Томас, что я бедна или что мне тридцать пять?

Он не ответил, я снова взглянула на отражение своего брата, в его карих глазах было что-то, чего я не видела уже давно. Сарказм и злость ушли, остались только груз прожитых лет, горечь и огромная скорбь.

— Почему ты уверен, будто мне небезразлично твое мнение обо мне, о том, как я живу, что делаю? Что позорного в том, что я ем выращенное своими руками или выменянное, что круглый год хожу в одной юбке? Неужели ты думаешь, это так меня тяготит, что я соглашусь жить под одной крышей с убийцей моего сына?

Он развернулся и отошел от меня, потирая шею длинной сильной рукой.