— Нет, это не проходит. К моменту гибели Франческа занималась политикой не так активно. Ее связи с «Красной борьбой» ослабели, и это понятно — ведь она посвящала все больше времени своей журналистской деятельности. Ее карьера только начиналась. За несколько месяцев до взрыва ее взяли на работу в небольшой журнальчик, занимавшийся расследованиями. Она не могла позволить себе тратить силы на ночные собрания и бесконечные дискуссии. И кроме того, она много возилась с тобой. Луиджи в то время не особенно проявлял отцовские чувства. Надо сказать, что он занимался в основном тем...

— Что писал статейки и ездил по миру, пропагандируя свои идеи. Я знаю...

В моих словах прозвучала горечь. Отец никогда не любил распространяться на эту тему, но я понимал, что он не мог простить себе отсутствия в Риме в день взрыва. Всецело посвятив себя политической борьбе, он в конце концов забыл о существовании собственной семьи.

Моя мать страдала от того, что оказалась отодвинутой на второй план. Конечно, ей хотелось показать, что и она заслуживает его внимания. Вот почему она решила заниматься журналистскими расследованиями.

А он ничего не увидел, ничего не понял. Как же он мог оказаться таким слепцом?

Впрочем, если хорошенько подумать, не мне было учить его проницательности. Я ведь тоже не понял, что Наталии плохо. Я так и не догадался, какие раны оставило в ней прошлое. А ведь было достаточно просто открыть глаза.

Но разве я на самом деле хотел этого? Вернее: был ли я способен разделить хоть крохотную частицу своего существования с другим человеком? Не был ли я по самой своей природе законченным эгоистом, безразличным ко всем на свете?

Да, ни к чему хорошему я пока не пришел. Мне исполнилось тридцать лет, а у меня не было ни одного близкого человека. Я проводил вечера за просмотром DVD на экране домашнего кинотеатра и курением марихуаны. Я продавал (кое-как) картины, по большей части ничтожные, по баснословным ценам. Время от времени я спал с Лолой на диване в галерее, а потом получал каблуком по яйцам. Если я не валялся мертвецки пьяный у себя в квартире, то опустошал мини-бар в гостиничном номере и нажирался под поганые телепередачи.

Нет, я не мог научить ничему. И никого.

46

После вынужденного ухода на пенсию в каноническом семидесятилетнем возрасте монсеньор Лантана, бывший секретарь Администрации по делам наследия Святого Престола, нашел прибежище в монастыре в глухой провинции, километрах в пятидесяти от Рима.

В этом месте, отрезанном от мира, расположенном на труднодоступном холме, он мог наконец посвятить свои дни размышлениям и чтению Священного Писания — в течение сорока лет высокие обязанности отвлекали его от этих занятий.

По официальной версии, его отправили в это идиллическое местечко, чтобы вознаградить за неизменную преданность, проявленную на службе у трех понтификов.

Но, по сути дела, Лантану против его воли сослали в богадельню для престарелых священнослужителей высокого ранга. Папа Иоанн Павел I, угасший через месяц после восшествия на престол, не успел принять много решений. Но первым из них стало постановление об избавлении от обузы в лице этого кардинала, выказывавшего нежелание отчитываться перед Папой и стремившегося диктовать ему свою политику.

Эта ссылка, как принято в таких случаях в Церкви, должна была стать пожизненной и предполагала полный отказ от какой бы то ни было апостолической деятельности.

Для того, кто привык железной рукой управлять всеми финансами Ватикана, удар оказался очень тяжелым. Лантана, некогда определявший политические установки Святого Престола, теперь был вынужден влачить свои дни в крохотной келье. Подчиняясь ритму молитв и постов.

Тененти позвонил в несколько мест, чтобы убедиться, что Лантана еще жив. Два часа спустя он затормозил перед воротами доминиканского монастыря Царя Небесного. Может быть, это и был дом отдыха, но располагался он в укрепленной крепости, обнесенной десятиметровой стеной с бойницами на середине высоты.

Несмотря на то что с вершины холма открывалась панорама окрестностей, мы не увидели вокруг ни одного живого существа, если не считать огромной стаи ворон, рассевшихся на деревьях вдоль дороги. В этот момент мне пришло в голову, что после поворота, находившегося километрах в двенадцати от монастыря, на нашем пути не попалась ни одна машина.

В довершение картины вокруг клубился густой, прямо-таки киношный, туман, и это делало атмосферу окончательно мрачной. Где-то поблизости безусловно бродил призрак Вильгельма Баскервильского в сопровождении верного Адсона, самого глупого из когда-либо описанных в литературе послушников.

Глядя на эту местность, я размышлял о том, куда же правители Ватикана ссылают священников, которые им не угодили? Наверняка прямо в котел с кипящим маслом или же в тюремные камеры, выдолбленные под базиликой Святого Петра, с кляпом во рту, чтобы туристы не слышали их отчаянных криков. Теперь я начинал лучше понимать суть кризиса религиозных призваний.