Читаем Священная кровь полностью

— Тогда я тоже не останусь, братец. — Унсин задумчиво вертела на левой кисти простенький серебряный браслет, оставшийся после смерти матери. — Не подумайте, что от тяжелой работы бегу. Работы я не боюсь. А просто — не хочу.

— Почему?

Унсин взглянула на брата добрыми, печальными глазами.

— Если бы все здешние были хорошими, разве вы так сразу ушли бы? Они вас обидели, наверное, братец, не скрывайте. — Унсин вздохнула. — Правда, Гульнар-апа — добрая. Я до седых волос хотела бы служить ей. Она меня, как родная сестра, любит. Бывают же такие хорошие женщины! Обнимает, утешает, как маленькую. Только… нет, все равно не останусь. А Гульнар-апа… я не забуду ее…

Юлчи не сомневался, что Гульнар крепко полюбит Унсин и что сестра будет для нее единственной отрадой. Не желая обрекать любимую на тяжкое одиночество, он решил пока не забирать сестру.

Да и не нашлось еще подходящего места, где можно было бы пристроить девушку.

— Почему же все-таки ты не хочешь оставаться? Только потому, что я ушел?

Унсин опустила голову:

— Я боюсь…

— Кого? — насторожился Юлчи.

Лицо девушки вспыхнуло стыдливым румянцем.

— Салим-ака, — ответила она, не поднимая головы. — Увидит одну, пристает… Дурное говорит…

Юлчи стиснул зубы. Поднялся, помог встать сестре. Ласково погладил девушку по голове, по плечу.

— Иди, родная, в ичкари, собирайся. Когда позову, выйдешь. Уйдем отсюда сегодня же. Не печалься.

Тяжело ступая, он вышел со двора и остановился за воротами. Снег все сыпал. Снежинки цеплялись за брови, за ресницы, прилипали к щекам, таяли и скатывались мелкими капельками. Юлчи стоял, не замечая этого, и задумчиво смотрел на занесенное снегом пустующее гнездо аиста на одном из минаретов мечети.

Серенький зимний вечер, тихий и грустный. Плохо одетые люди, вобрав голову в плечи и дрожа от холода, торопятся по домам. Вот Барат-веничник. Он, видно, не сумел продать свои веники и возвращался с вязанкой на спине и с пустой сумкой для продуктов за поясом. А вон высокий, похожий на привидение нищий. Он стоит у калитки Барата и надрывным, напоминающим рыдания голосом просит подать ему кусок хлеба…

В конце переулка показался Салим-байбача. Плотно запахнувшись в щегольской, черного сукна, чекмень, он шел с раскрытым зонтом, не глядя по сторонам.

Проходя мимо Юлчи, он окинул его недружелюбным взглядом:

— Где запропал? Думаешь, просить будем?

— Байбача! — крикнул ему Юлчи.

Салим остановился, складывая зонт, повернул к Юлчи побледневшее лицо.

— Не ори, глупец! У меня уши есть…

Юлчи шагнул к байбаче, крепко схватил его за руку:

— Сам ты глупец!

В глазах Салима вспыхнули злые огоньки. Это что такое?! Какой-то малай кричит на него, говорит ему «ты»! Байбача размахнулся, но Юлчи перехватил руку, встряхнул — и зонт упал в снег.

— Бесстыжий! На беззащитных девушек заглядываешься.

Салим-байбача злобно оскалился:

— Пусти руку? Кто твоя — сестра? Дочь падишаха? Пусти, говорю!.. От моего хлеба-соли взбесился, собака!

Джигит стиснул челюсти, размахнулся и изо всей силы ударил байбачу в грудь. Салим отлетел на несколько шагов и свалился в снег. Юлчи подскочил, носком сапога ударил его в бок.

Из ворот выбежал Ярмат. Стараясь удержать джигита, он кричал:

— Юлчи, эй, разум ты проглотил, что ли? Стыдно!

Подбежало несколько человек случайных прохожих. Общими силами они кое-как оттащили джигита.

Салим стоял, схватившись рукой за грудь. Он не скупился на ругательства, но приблизиться к Юлчи не решался.

Ярмат отряхнул его чекмень и под руку повел к дому.

— Подожди! Не я буду, если не продырявлю тебе лоб из пистолета! — обернувшись, пригрозил байбача.

— Не верещи! — крикнул Юлчи. — Тащи свою железную пулялку!

В толпе послышался смех.

Кадыр-штукатур тронул джигита за плечо:

— Остерегайся, сын мой. Время теперь чье? Ихнее, байское. Для них и застрелить человека ничего не стоит. От денег бесятся. Это не люди — змеи. Хуже! Это скорпионы, порожденные змеями. Бедняк для них — ничто. — Штукатур оглядел собравшихся. — Верно я говорю?

Вокруг закивали головами:

— Верно, верно!

— До каких же пор они нас душить будут, отец?! — сжал кулаки Юлчи.

— Вот я и говорю — до каких же пор? — в свою очередь спросил штукатур.

Народ понемногу разошелся.

Город заливала муть пасмурных сумерек. Юлчи постоял на тихой, безлюдной улице и возвратился на байский двор.

Окна покоев Мирзы-Каримбая были ярко освещены. Джигит открыл дверь и, выдержав хмурый взгляд бая, без приглашения опустился на ковер. С минуту оба молчали, глядя друг на друга полными ненависти глазами. Мирза-Каримбай приподнялся, оттолкнул большую пуховую подушку, подложенную под бок, положил на сандал четки.

— Где ты пропадаешь, беспутный? Думаешь, работа ждать будет? Чем держать такого работника, лучше собаку завести!..

— Не кричите, — угрюмо повторил Юлчи. — Я долго слушался, терпел. А теперь — довольно!

Глаза Мирзы-Каримбая потемнели.

— Кто это научил тебя таким речам?

— Ваша несправедливость, жестокость научили!

— Жестокость! — заорал бай. — Ты неблагодарный пес! Я считал тебя за родного, за близкого. Кормил тебя, одевал, обувал.