Читаем Светочи Чехии полностью

– Стыдиться прошлого надо мне, а не тебе! Не думай, Ружена, чтобы я питал пошлую ревность к несчастному Иерониму. Будет вполне естественно, если ты пожелаешь видеть и сказать сочувственное слово этому выдающемуся человеку, который был героем твоих детских грез, и великодушное отречение которого от тебя, внушает мне только уважение и благодарность.

– Правда, Иероним играл в моей жизни роль великого испытания, и да будет благословен мистр Ян, отеческой рукой помешавший этому испытанию обратиться в преступление! Хотя он уже давно не внушает мне более преступного чувства, но я все-же не отрицаю, что судьба Иеронима живо интересует меня, и будь он на свободе, я охотно сказала бы ему слово на прощанье. Но его суровое заточение делает это невозможным, и я умоляю тебя, Вок, если ты меня любишь, отказаться от этого безумства, которое безо всякой нужды могло бы повредить вам обоим.

Граф ничего на это не ответил, но в душе решил повидаться с Иеронимом и, если то в силах человеческих, привести его на час, другой к ним в дом; он, во что бы то ни стало, хотел дать жене это доказательство величайшего своего доверия и любви.

Дня два спустя после этого разговора, Вок, закутавшись в темный плащ и нахлобучив на лицо шляпу, отправился ночью на кладбище св. Павла, около которого, в башне, был заключен Иероним. Щедро рассыпанное золото расчистило графу дорогу; тюремщик уже ждал его и тотчас повел внутрь.

Лишь только распахнулась дверь, порыв холодного, промозглого, вонючего воздуха ударил ему в лицо, и по телу Вока пробежала дрожь отвращения; но когда они вступили в темный зараженный миазмами каземат, в котором уже около шести месяцев, томился его несчастный друг, невыразимая жалость охватила душу Вока.

Разбуженный, внезапно направленным на него светом фонаря, Иероним привстал на своем логовище и удивленно взглянул на неожиданного посетителя, которого с первого взгляда не узнал.

По знаку графа тюремщик удалился. Тогда Вок скинул плащ и протянул обе руки заключенному, который с радостью схватил их.

– Вок! Каким чудом добрался ты до меня? Меня зорко стерегут, как опаснейшего преступника, – взволнованно сказал он.

– С доброй волей и золотом можно открыть все замки, ответил Вок, пододвигая скамью и садясь. – Но как ты можешь жить в этой клоаке? Бедный Иероним! Я здесь всего каких-нибудь десять минут и то задыхаюсь!

– О! Человек – животное выносливое! Буйвол на моем месте давно бы издох, а я, как видишь, еще жив, хотя ноги покрылись язвами, которые, я думаю, уже неизлечимы… я гнию заживо, – глубокая горечь послышалась в голосе Иеронима.

Он рассказал затем, каким страшным мукам подвергли его в самом начале заключения; он думал тогда, что сойдет с ума, да и то, несмотря на крепкое здоровье, был сломлен в каких-нибудь несколько дней и очутился на волосок от смерти. Разговор перешел на жестокий и несправедливый процесс, который вели против него, и непримиримую ненависть Стефана Палеча и Михаила de Causis\'a, надеявшихся уничтожить Иеронима, как они уничтожили уже Гуса.

– Ну, довольно обо мне, – сказал Иероним, помолчав. – Расскажи мне новости извне, из того мира, от которого я отрезан. Что делают твой отец и графиня?

– Ружена умирает, – сказал Вок, хмурясь и опуская голову. – Я и пришел сказать тебе об этом.

Глухой крик вырвался у Иеронима, и он с ужасом взглянул на графа.

– Вок! Ты не… шутишь? Молодое, прекрасное существо, полное жизни, умирает!.. Но от чего, великий Боже? – пробормотал он.

– Это печальная истина, – ответил граф и в голосе его зазвучали горе и гнев, когда он стал подробно рассказывать преступление Бранкассиса, последствие которого не могло остановить никакое лечение.

Иероним слушал его, тяжело дыша и дрожа всем телом.

– Боже мой! Когда же, наконец, положен будет предел злодеяниям этого мерзавца и рука Твоя, Господи, поразит его? – в негодовании простонал он.

– Да, долготерпение это иногда даже заставляет усомниться в правосудии небесном, – горько усмехнулся Вок. – Но не в этом дело! Главная цель моего прихода, – условиться, каким путем освободить тебя как-нибудь ночью, хоть на час времени. Ружене, я знаю, хотелось бы повидать тебя и проститься, – а чего я не сделаю, чтобы доставить ей минуту радости? Теперь, увидав, в каком ты положении, и переговорив с твоим тюремщиком, я вижу, что мечты мои разлетелись, как дым.

Иероним молчал. Сжав голову руками, он углубился в свои мысли, по видимому бурные, так как его бледное, истощенное лицо зарделось лихорадочным румянцем, – а в усталых, потухших глазах вспыхнули блестевшие в них когда-то твердая воля и удаль.

– Этот час драгоценнейшего для меня свидания, которое ты великодушно мне предложил, я сумею себе добыть какой бы то ни было ценой, – решительно сказал он. – И средство найдено: я отрекусь и подчинюсь собору.

– Сумасшедший! Ты, Иероним, друг и сподвижник Гуса, откажешься от истин, которые он проповедал? Ты покроешь стыдом свое имя и подашь пагубный пример отступничества? – в негодовании вскричал Вок.