Читаем Свента полностью

А самый понятный и, наверное, приятный тип больных – интеллигенты. Конечно, разговор с интеллигентом занимает вдвое-втрое больше времени, чем с остальными, конечно, на вопрос “кем работаете?” он ответит, что является членом шести творческих союзов, а если спросить, когда появилась одышка, то услышишь, что в начале восьмидесятых по приглашению Союза композиторов Армении он ездил в дом творчества в Дилижан. Ну что же, я тоже был в Дилижане, и еще я помню его фильм с “Неоконченной” Шуберта, помню, что говорил Мравинский о характере исполнения второй части. После такого разговора можно быть уверенным, что назначения твои интеллигент выполнит. А о том, курит ли он, спрашивать не надо – да, “Беломор”.

Что объединяет это множество Россий, что спасает страну от распада? В худшие минуты думается: только инерция. “Мне пришло в голову, что парадоксальным образом советский строй законсервировал многие недостатки дореволюционной России”, – пишет мне бостонский друг. Мы лезем назад в девятнадцатый век, даже орфографически: верните нам твердые знаки, и все у нас будет на “ять”. Место наше в семье народов – ученик, который остается на второй год. Он еще доучивается со своими товарищами – до лета, но требований к нему уже предъявлять нельзя. Остальные подлежат обсуждению и, когда надо, осуждению, мы – нет. Сидит себе такой дядька за партой, самый большой в классе, что и о чем он думает? – нет ответа. Сон без значения – такое иногда чувство от нашей истории. Нет вектора, линии. Язык? Ну да, только из-за резкого снижения планки он все больше становится языком дешевки, паразитических проектов. И вот уже в бесплатной газете – из нее жители нашего города узнают обо всем на свете (книжного магазина нет) – мы читаем, что “Наталья Гончарова была женой Александра Пушкина”. Как объяснить, что так нельзя, что “Александр Пушкин” годится только для теплохода?

Сказано: “Неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников?” Праведников оставим в покое, хватит ли просто хороших людей? Или мы в самом деле возлюбили тьму? “Погибла Россия”, – говорил отец Илья, поисповедовав в местной церкви. “Муж пьет и бьет, сын пьет и бьет, и внук пьет и бьет” – вот предмет исповедей его несчастных прихожанок (они говорят “пьёть и бьёть”). Чем не национальная идея – борьба с собственным алкоголизмом? Слишком мало мальчишеского, творческого, подлинного, пусть и нелепого, зато чрезмерно много, так сказать, мужского, зрелого, почти всегда – перезрелого. Тяжелый дух, выпили, выкурили чересчур, дурная бесконечность, нет уже радости встречи, давно надо разойтись, но сидят голые по пояс мужчины, едят холодную курицу, похожую на человеческую кисть, – вот образ застолья.

А утром жена или дочь или, например, медсестра похлопают по плечу: “А ты ничего сегодня”. В этот раз справился, не ушел в запой. Алкоголь – вот поле нашего сражения. Любовь, ненависть, тяга, отторжение – всё вместе. Попытка сосуществования. Алкоголизм – не живописный, не аскетический, как у Венички, не как недавно в московском метро: “Пожертвуйте десять рублей на развитие отечественного алкоголизма”. Никаких традиционных мужских развлечений в больнице – ни футбола по телевизору, ни домино, все это перестало занимать. Алкоголь вездесущ, участвует в судьбах едва ли не каждой семьи. Мы и признаём, и не признаём его власть над собой. Главная добродетель, как у древних греков, – не святость, а умеренность, такой-то “умеет пить”. Случись запой – победа за ним, за алкоголем.

Запой начинается так: человек напивается до бесчувствия, отключается (именно отключается, а не засыпает, с последующим пробуждением, раскаянием), приходит в себя через два-три-четыре часа, еще пьяный, ищет выпивку, всегда находит, снова выпивает, сколько может (сколько есть), снова отключается и так далее, пока не произойдет насильственного, внешнего, прерывания цикла (забрали в милицию, заперли дома) либо не станет так плохо, что не то что выпить – поднять руку невмоготу. Тогда его привозят в больницу и привязывают, чтобы во время приступа белой горячки не выпрыгнул из окна.

Но беда не только в запоях, не во вреде здоровью, не в том, что часть жизни оказывается выключенной, потерянной. Беда в непрерывности диалога с алкоголем, на него тратится целая жизнь. Это как диалог с собственной усталостью, вялостью, ленью, унынием, но тут победы быть не может, в лучшем случае – удержался в рамках. “Но люди больше возлюбили тьму… ” Диалог с бездной, а она все расширяется и расширяется. В эту бездну валятся работа, любовь, все привязанности на свете. Жизнь становится – как через вату. Сыр-бор не с веком, не с людьми, не с жизнью – со смертью, с бездной, с ним, с алкоголем. И, может быть, стоит изменить традициям великой русской литературы и не искать в каждом Достоевскую глубину (если копнуть, там такое откроется…), а просто и по-медицински констатировать: алкаш, неряха, дурак?