Читаем Свента полностью

Есть, однако, сила, с которой начальство готово считаться, которую принимает всерьез, – бандиты. Писать о них боязно и противно. “Бандиты – тоже люди”, “У бандитов свои законы” – у раковой опухоли тоже свои законы роста и метастазирования, она тоже состоит из живых клеток. Но, убивая хозяина, опухоль погибает сама. По утверждению богословов, в этом и состоит скучный замысел дьявола – уничтожить мир и себя.

Пока мне удавалось впрямую с бандитами не сталкиваться, насилие в нашем городе носит бессистемный характер: “Гражданин А., такого-то года рождения, уроженец города Б., пришел в дом гражданина В., уроженца города Г., и, застав там гражданина Д., нанес ему два ножевых ранения в грудную клетку”, – вот как это видится следователям. Но найти подручного бандита так же просто, как попасть с приличной страницы в интернете на неприличную: требуется одно-два нажатия. Помощь бандитов в решении любых задач – главное искушение нашего времени. Раньше эту роль играла госбезопасность – средство столь же универсальное и всепроникающее. Прибегать к ее покровительству среди порядочных людей считалось недопустимым, с бандитами ситуация иная, и вот уже очень милая пожилая дама советует мне обратиться за деньгами к богатому мужику: “Он уже не бандит, ну, может, когда-то и был…” И библиотеке занавесочки подарил, и местная знаменитость читает стишки на его дне рождения. Ситуация-то у знаменитости не “плюнь да поцелуй у злодея ручку”, приязнь ее к человеку дела – искренняя. Что означает – уже не бандит? Прошел большой духовный путь, раскаялся, отсидел? Или просто нет теперь необходимости убивать? “Зато его дети учатся в Оксфорде…” Дети, такой чувствительный предмет! Как же тогда “вина отцов в детях и в детях детей”? Запаса зла хватит надолго, а интеллигентки слишком легко чаруются силой.

Несколько раз пришлось лечить “братишек”, с мертвыми глазами. Спрашиваю невинно: “Откуда татуировки? Что они значат?” – “Для чего тебе, доктор?” Зачем их делать тогда? Какой-то этикет (как “во флоте” – “на флоте”), мы должны молча склонить перед ним голову. Причастность к гнусным тайнам. О многом рассказал однажды сосед в самолете, психиатр (отсидел четыре года): как себя вести в современной тюрьме, в лагере, чтоб уцелеть. Прежде всего, это оказалось скучно.

К счастью, содержание нашей провинциальной жизни – совсем в ином. Много единичного, трогательного. Едешь утром на работу, еще только светает, и обгоняешь маленького-маленького мальчика, бредущего в школу с огромным портфелем. Филипок – больше такого нигде не увидишь.

Или – счастливый день – удалось что-то сделать новенькое (новенькое для меня, конечно), и удачно вышло, а потом еще, а потом оказываешься в центре каких-то совпадений и всем нужен, как Евграф Живаго. Или больной (особенно если он не очень больной) произнесет что-нибудь до того забавное, что уже обдумываешь, как рассказать другу, как записать, и спешишь скорей это сделать. Собирая анамнез у одного успешного и, я думаю, бездарного режиссера, спрашиваю: “Вы курите?” – а он делает рукой приглашающий жест: “Нет, но вы курите, пожалуйста”.

Радостно достигать некоторого мастерства, делать что-то не хуже, чем на Западе. В этом суть нашей профессии – во врачебном поведении. Гоголевский доктор, между прочим, ведет себя врачебно: врет, что может приставить нос (тогда непрерывно лгали, оттого Чехов и называет врача византийцем), потом советует: “Мойте чаще холодною водою… ” – так лечили: гидропатия, передовой метод. Сейчас вести себя врачебно значит делать, как в западных медицинских учебниках, они охраняют больного от гениальности врача. Мы не целители-спасители, вроде морячка из мультфильма (“Что бы такого сделать хорошего?”). “Ребята, а вы врачи по наследству или по призванию?” – “По образованию”.

Кстати, специалисты утверждают: речь у Гоголя идет не о носе, о другой части тела. Думаю, они неправы, настолько теперь, после знакомства с российскими чиновниками, уверен в буквальной правдивости того, что Гоголь о них написал.

Множество людей, встреч, каждый представляет какую-то свою Россию.

Вот тридцатилетний программист из соседнего городка: аккуратен, речь грамотная, помнит, когда что было, чем лечили, крепкое рукопожатие. Просит дать почитать о своей болезни – он разберется. Очень приятное впечатление: видно, что ему надо того же, что и нам, – свободы и порядка.

Есть, разумеется, и огорчения, но тоже в каком-то смысле утешающие – своею подлинностью. Умер Александр Павлович – крепкий хитрый семидесятилетний мужик. Так я его и не уговорил поменять аортальный клапан. Вернее, уговорил, но поздно. Ни запугивания, ни ласковые слова, ничего не помогало. Встречаясь со мной на улице, чуть подмигивал (зря пугали, доктор, я еще жив!), потом, когда таки стало плохо, ездил в Китай (китайская медицина), после отека легких согласился на операцию, мне отчаянно хамила его магаданская дочь (кто будет за ним ухаживать? какие гарантии вы можете дать, если мы согласимся?). Ну вот, ничего не вышло.