Читаем Свастика и орел полностью

В Германии к американскому послу Додду, служившему в Берлине с 1933 по 1938 год, отношение в целом было негативным. Министр иностранных дел Нейрат считал его «идеи такими запутанными, что он сам не мог в них разобраться»[38].

Додд, который, как он сам признавался, не мог без ужаса смотреть на Гитлера, даже не пытался скрыть свое отношение к нацистскому режиму. Выдающийся историк, исповедовавший высокие идеалы Джефферсона, но не имевший опыта дипломатической работы, он начал свою службу в посольстве, преисполненный самых радужных надежд. Однако его здоровье и дух были сильно подорваны суровой тоталитарной действительностью Третьего рейха. По дневнику Додда заметно, как усиливалось в нем чувство депрессии и изоляции («ничего нельзя сделать», «что я могу поделать?», «напряжение совершенно непереносимо»)[39].

После антинацистской речи, произнесенной Доддом в Вашингтоне в начале 1938 года, Дикхоф телеграфировал в Берлин, что «Додд облил нас с ног до головы помоями», и выразил протест Госдепартаменту по поводу столь наглого нарушения самых элементарных приличий. Положение Додда сделалось совершенно невыносимым, когда американский поверенный в делах, против его воли, присутствовал в составе дипломатического корпуса на партийном съезде в Нюрнберге в 1937 году. Вскоре после этого Додд подал в отставку.

Бывший французский посол в Берлине Андре Франсуа-Понсе отмечал, что немцам следовало бы сделать выводы из своего опыта общения с Доддом. Признавая, что по складу своего характера этот американец никак не подходил на пост посла, французский дипломат добавлял: «Все равно это был прекрасный человек сильного характера… достойный представитель американского идеализма… Если бы нацисты повнимательнее присмотрелись к его реакции, они смогли бы избежать многих неприятных сюрпризов в будущем». Однако нацисты не извлекли из истории с Доддом никаких уроков, и, когда в январе 1938 года американским послом был назначен опытный дипломат старой школы Хью Вильсон, в немецких дипломатических кругах вздохнули с облегчением. Вильсон ненавидел нацистский режим не меньше Додда, но он все девять месяцев пребывания в Берлине очень умело скрывал свои чувства. Поэтому Риббентроп считал его приятным господином, а Вайцзеккер называл «справедливым и независимым»[40].

И наконец, был еще один американский посол, который, не будучи напрямую вовлечен в немецко-американские отношения, сыграл определенную роль в формировании у немецких дипломатов представления об Америке. Это был Джозеф Кеннеди, американский посол в Лондоне. Герберт Дирксен, его немецкий коллега, в письме Вайцзеккеру в июне 1938 года привел несколько высказываний, которые Кеннеди якобы сделал по поводу отношений Германии и США. По словам Дирксена, на посла произвели большое впечатление многие достижения Гитлера; Кеннеди также выразил понимание немецкой позиции в еврейском вопросе. Он писал, что Кеннеди заверил его, что, если начнется война, симпатии всех американцев будут на стороне немцев. Дирксен, очевидно, поверил словам американского посла о том, что у Рузвельта не складываются отношения с Госдепартаментом. Кеннеди якобы заявил ему, что президент очень «рассудительный» человек и никоим образом не разделяет взглядов представителей крайних антинемецких кругов. Несмотря на то что Дикхоф постоянно предупреждал министерство о том, что Кеннеди «слишком оптимистично» смотрит на немецко-американские отношения, Дирксен настаивал, чтобы Кеннеди съездил в Берлин и встретился с Гитлером. Но этого так и не произошло[41].

Немцы хорошо понимали, что в 30-х годах главной фигурой в американской внешней политике был конечно же сам Рузвельт. В депешах постоянно встречались такие выражения: «политика Рузвельта», «расчеты Рузвельта», «тактика Рузвельта». В течение всего этого десятилетия президент США все больше и больше внимания уделял внешней политике, стремясь играть первую скрипку в мировых делах.

Более того, уже с 1934 года немецкие дипломаты в своих депешах начинают подчеркивать, что вся политика Рузвельта носит антинемецкий характер, поскольку он крайне враждебно относится к нацистскому режиму. Лютер в 1937 году телеграфировал, что действия Рузвельта не оставляют никаких сомнений, на чьей стороне он будет в случае начала войны. После разговора с Гилбертом, сотрудником американского посольства, консул Фрайтаг огорченно заметил, что «ни президент, ни миссис Рузвельт не любят Германию». В то же самое время «Нью-Йорк таймс» писала, что в дипломатических кругах Берлина к концу 1937 года Рузвельт считался «главным вдохновителем антинацистского движения», чем-то вроде «вильсоновского ускорителя на спусковом крючке»[42].