Читаем Супермен полностью

Я отправился в Манеж национальной гвардии. Даже не помню, с кем я там боролся. Кое-как продержался до конца этого представления; поганое, наверно, было зрелище, хоть я и победил. Зрители меня освистывали. «Сними маску, принц! — кричали они. — Бал окончен!»

В раздевалке ко мне подсел парень, которого я только что победил.

— Что приуныл, Босуэлл? — спросил он меня. (Борцы, конечно, знали, кто я такой. Вообще они отличные ребята — в определенном отношении. Всегда «играют» на ринге так, чтобы костюм соперника смотрелся.) — Неважно себя чувствуешь?

— Сегодня мне звонил Боголаб. В пятницу я встречаюсь в Сент-Луисе с Беспощадным Жнецом.

— Обалдеть! — сказал он. — Вот это здорово! В главном поединке?

— Да.

— Отлично, Босуэлл! Обалдеть можно!

— Я должен проиграть.

— А-а, — сказал он, — это другое дело. Это паршиво. Не повезло тебе.

Я не понял тогда его реакцию, и лишь ночью, в самолете, до меня дошло. Он решил, что я расстроен из-за предстоящего поражения. Ведь я был восходящая звезда, претендент. Все шло к тому, что я буду постоянно выступать в главных поединках. Как Жнец. И то, что я, впервые участвуя в главном поединке, должен был ему проиграть, могло означать, что Боголаб загоняет меня в угол, хочет от меня избавиться. Для меня было бы лучше выигрывать малозначительные встречи, даже проигрывать некоторые из них, чем проигрывать в крупных поединках. Я еще не мог позволить себе встретиться с Жнецом и проиграть ему. Однако, когда я понял это, я осознал и кое-что другое. Ведь если говорить честно, то я совсем не думал о карьере. Дело было в самом этом человеке. Да, я думал о Джоне Сэллоу.

Джон Сэллоу, Беспощадный Жнец, был тем самым борцом, с которым я должен был встретиться в Лос-Анджелесе, но не встретился, потому что вдруг перестал быть Босуэллом. Сэллоу под разными именами выступал уже долгие годы. Он стал борцом, когда меня еще и на свете не было. Он занимался борьбой еще тогда, когда спорт был спортом, а не представлением. Ему случалось побивать и Льюиса-Душителя, и Ангела, и всех других чемпионов. Он выступал всюду — в Европе, в Азии, в Африке, в Австралии и в обеих Америках. Невозможно было точно подсчитать все его поединки, потому что многие из них проходили в такие времена и в таких городах, что и документов никаких не осталось, — не говоря уже о его привычке бесконечно менять имена. Он выступал во время Великой депрессии, но вообще в тридцатые редко появлялся на ринге. Это был как бы частичный уход от мира, однако в годы второй мировой, когда многие молодые борцы ушли в армию, Сэллоу снова стал активно выступать. Потом он побьет и этих молодых борцов, как и старых чемпионов.

Когда старик Сэллоу выходил на ринг, это было незабываемое зрелище. Публика любила смотреть на него; разинув рот, завороженные, люди следили за его движениями, коварными и какими-то первобытными. Он был невероятно гибок и имел абсолютно отрешенный вид; казалось, что это тело, которое движется столь изящно, для него не более чем жилище или странное подобие одежды, движение которой всегда на мгновение отстает от движений того, кто ее носит. Руки и ноги повиновались ему практически беспрекословно. В еще большей степени это касалось его лица. Бесстрастное, оно было лишено какого бы то ни было выражения; никто никогда не замечал на нем примет любви или ненависти. Поведение Жнеца на ринге не укладывалось в рамки традиционных комических ролей героя или злодея. Он никогда не применял таких откровенных приемов, как вульгарная попытка выдавить глаз, дернуть за волосы, выкрутить пальцы или придушить, от всего этого даже видавшие виды болельщики рано или поздно разразятся негодующими криками. Но в его чопорно-медленных движениях всегда была какая-то порочность и безразличие к тому, что станется с костями и плотью соперника. Даже в намеренно слабых ударах Жнеца крылся некий тайный замысел.