Читаем Сумерки полностью

А под партами гуляли альбомы в бархатных пурпурных переплетах. Эти стихи, передаваемые с огромным риском из рук в руки, будили в воспитанницах школы странное беспокойство. После молитвы завтракали — хлеб с маслом и чай, — только разжигая себе аппетит, и шли на уроки. Преподавали у них монахини, набожные, неразговорчивые, чопорные, не знающие ни слова по-румынски. Только и свету в окошке, что уроки литературы, ее преподавал мужчина, молодой, красивый. Вспоминая его потом, Марилена обнаруживала, что рот у него был, как у лягушки, уши оттопырены, но он единственный во всей школе говорил на их родном языке и всегда улыбался. Этого ли не достаточно, чтобы казаться красивым, он и казался им красивее, чем Рудольфо Валентино. Бывало, какая-нибудь из учениц, набравшись отчаянной храбрости, вперит взор прямо ему в глаза, так что он покраснеет до ушей, а девицы вокруг затрепещут как молодые ивы. Но увы, счастье длилось недолго: как-то на уроке — о незабвенный день! — учитель прочел им стихи озорного Минулеску. Этот урок оказался роковым: в классе, как в любом классе любой школы, нашлась доносчица, которая наябедничала директрисе. И учитель пропал, будто сквозь землю провалился, девочки ничуть бы не удивились, если бы узнали, что он умер под пытками в подвале этой противной школы. Ах, как там было холодно, — «барышни, снимите шарфы, нужно закаляться!» — и как им всегда хотелось есть, и как долго тянулось время от завтрака до обеда, который состоял из ломтя зачерствелого хлеба, смоченного водой и посыпанного сахаром. Да и за этим приходилось стоять в очереди в десять часов утра и в пять вечера. Воспитанницы подходили к окошку, за которым виднелась сверкающая медь кухонной утвари, никогда не знавшая ароматов мяса, овощей, булькания супа. Всюду царили холод и чистота, холод доводил до отчаяния, а чистота ожесточала. Девочки мечтали выспаться, понежиться в постели, съесть хрусткий соленый огурец и сочное жаркое, приправленное чесноком.

Однажды после каникул Марилена привезла из дому тетрадку с переписанными стихами; какая-то» из доносчиц не оставила этого без внимания. «Oh quelle horreur!»[7] — шипели возмущенные монахини. В школу срочно вызвали Иоана Богдана. Он примчался с другого конца страны. Марилена обрадовалась, что приехал отец, а не Наталия. Он сидел, дожидаясь в приемной, пустынной и холодной, и улыбался. Усы у него уже начинали белеть. Он еще не знал, из-за чего его вызвали, но все же улыбался, уверенный, что из-за какой-нибудь ерунды. Марилена отлично знала отца и, увидев его сияющие глаза, поняла, что он как всегда на ее стороне.

— Чем ты им насолила?

— Стихами Франсуа Вийона, папа.

— Это мне ничего не говорит. Прочти-ка…

— Они на французском, папа.

— Тогда переведи, если можешь…

Она прочла:

— И все? Я не вижу в них ничего дурного…

— Есть и другие.

— Прочти.

Она прочла знаменитое четверостишие: «Я — Франсуа, чему не рад…»

— Гм, поговорю с директрисой. По-моему, она расшумелась из-за пустяка. Стихи совсем, невинные.

Марилена бросилась на шею. Отец! Он всегда вставал на ее защиту. Вот только не смог избавить ее от фрейлейн Вольман. Тут Наталия взяла верх… Марилену не исключили, зато поставили ей самую низкую оценку по поведению — серьезное наказание для такого высоконравственного учебного заведения…

…Выйдя из машины, Марилена увидела среди других барышень Иоану. Сестра была в розовом длинном платье и стояла под руку с кавалером. Лицо Иоаны сияло радостью. У Марилены сжалось сердце: вот на кого теперь обрушит Наталия все свои педагогические методы. Марилена помахала сестре, та послала ей воздушный поцелуй и прижалась щекой к плечу своего кавалера, а он счастливо, бессмысленно, по-дурацки улыбался. Марилене захотелось предупредить сестру, чтоб была поосторожней, наверняка аргусовы глаза матери следят за ней из толпы. Жилось Иоане немногим легче, чем Марилене. Все же каким-то чудом сестра избежала занятий музыкой, хотя у Иоаны в отличие от Марилены был слух, да и училась сестра в местном женском лицее «Кармен Сильва», тоже печально известном, но не со столь изнуряющим режимом, как Мариленин пансион «Нотр Дам». «Надо будет почаще звать ее к себе, — подумала Марилена. — Ливиу, кажется, с ней ладит»… Кто-то осыпал молодоженов пшеницей, — несколько зерен застряли у Марилены в волосах, несколько скатились за лиф платья.

— Надо, чтобы Иоана почаще бывала у нас. Ты, по-моему, нашел с ней общий язык.

— Иоана — прелесть! Мы ее научим бороться за свою независимость, разумеется, если она даст отставку своему недотепе. Смотри, как она на нем виснет, а что если увидит мать?..