Читаем Судный день полностью

Напряженный и хмурый взгляд Ибрагима встретился со взглядом Насими, в глазах которого, как в паре кипящих ключей, бурлили и сверкали искры живой мысли. Предугадывая, что поединок с коварным шахом, который семь долгих лет защищал и покровительствовал хуруфитам и в мгновение ока предал их и растоптал свои добрые деяния, будет нелегким, Насими заговорил ясным и сильным, привычным к чтению стихов и проповедей голосом:

- Цель моего Устада - союз с тобой. Мы способны и готовы оказать тебе содействие для избавления от тирании Тимура, а главное - от опасности, грозящей тебе со стороны Мираншаха. - Насими сделал паузу, дабы сказанное им утряслось в голове шаха, и добавил раздельно и внятно: - Наше главное условие: шах и его багадуры да опираются во всех делах своих на учение хуруфи!

Насими замолчал. Он ждал возражений.

Ибрагим знал, что странствующие мюриды Фазла распространяют свое учение среди правителей и военачальников. Более того, он слышал, что достойнейшие мусульмане - начальник осажденной крепости Алинджа сардар Алтун и правитель Шеки Сеид Орлат, ознакомившись с учением хуруфи, приняли его и вместо "лаилахаиллаллаха" ("Лаилахаиллаллах" - "Нет бога, кроме бога" - ред.) произносят "Анал - Хакк!". Весьма удивившись в свое время этому сообщению, Ибрагим, может быть, впервые принял всерьез тревогу шейха Азама, который утверждал, что учение этих еретиков проникает в кровь страшней змеиного яда, и все, кто общается с ними, заболевают грехом неверия и непокорности. И, проникшись тревогой своего садраддина, он незамедлительно послал Фазлу в Баку приказ ограничить распространение учения средою беженцев из-за Аракса и не приближаться со своими речами к его, ширваншаха, подданным. Бакинский правитель гаджи Фиридун сообщил, что шейх Фазлуллах созвал специальный меджлис, на котором огласил мюридам приказ шаха, наказал впредь на собрания хуруфитов не звать никого из ширванцев и велел довести повеление шаха до сведения мюридов в Дербенте, Шабране, Шеки. Мюриды шейха Азама жаловались, что Фазлуллах не держит слова, что, отменив официальные образовательные собрания, хуруфиты читают свои проповеди на свадьбах и поминках, даже в мечетях, и всюду, где придется, своей ересью сбивают с толку верующих. Ибрагима эти вести не смущали. По донесениям Гёвхаршаха он знал, в каких странах распространяется хуруфизм, и совершенно укрепился в мысли, что это учение предназначено для обездоленных и сирых, а к сердцам его подданных, живущих в мире и благоденствии, хода себе не найдет. К тому же Фазлуллах вел себя спокойно и ненавязчиво и за семь лет никого из мюридов своих ни разу не послал во дворец Гюлистан, хотя в осажденную крепость Алинджу они проникали регулярно. Этот факт также подтверждал мысль Ибрагима, что хуруфизм - учение страждущих. Тем неожиданнее для него прозвучало предложение посла Фазла. Подумать только: ему, правоверному мусульманину, пятижды в день молившему великого и справедливого творца об отпущении грехов, предлагают принять хуруфизм!

- То есть отринуть бога?! - с гневным изумлением спросил Ибрагим.

- Нет, шах мой. Мы не отрицаем бога, - по-прежнему твердо и искренне отвечал Наснми.

Но Ибрагим не поверил ему. Насими показался ему дьяволом, в его глазах чудились сатанинские искры, и Ибрагим поймал себя на страшной мысли, что, зачарованный великими целями своей политики, он, кажется, превратил Ширван в дьявольское гнездо. Не поверь он обещанию Фазлуллаха, мюрид которого сидит пред очами эмира Тимура, спасти его от опасности, неумолимо надвигающейся со стороны Мираншаха, Ибрагим не замедлил бы приказать казнить дьявола, осмелившегося преподать шаху урок сатанинской ереси, а вместе с ним и всех халифов и мюридов хуруфи, заполонивших Ширван.

- Передай Фазлуллаху: я соглашусь скорее, чтобы меня заарканили и привязали к хвосту Мираншахова коня, нежели отступлюсь от бога! - дрожа от гнева, сказал Ибрагим.

Так было всегда - первые же слова Насими вызывали гнев правителей. Товарищи не раз выговаривали ему за скорую откровенность, советовали осторожнее подбирать ключ к уму и сердцу собеседника. Насими не спорил, ибо метод преднамеренно закодированной речи был методом его Устада и диктовался условиями жестокого времени, отринувшего и поправшего все истины, кроме веры в единого и всемогущего бога. Но у него, Насими, был свой метод, и если он выходил победителем из словесных поединков, то только благодаря тому, что говорил открыто и резко даже там, где пахло смертью. По глубочайшему его убеждению, правда Фазла, высказанная без околичностей, откровенно и прямо, ошеломляла своей силой и превращалась в деяние. К тому же, по долгому скитальческому опыту проповедника Насими знал, что правители, обожающие пространные беседы со своими эдибами и недимами - литераторами и собеседниками, как правило, не имеют привычки разговаривать с людьми сторонними и весьма нетерпеливы с ними. Поэтому он ответил коротко и просто: