Читаем Суд Рейнмена полностью

Раздался истошный мяв. Исчезла лестничная площадка. Исчезла фигура человека в маске. А Синдия обнаружила себя сидящей на своей постели, а вместо маски Рейнмена её пальцы схватили ухо Джеймса, а бедный кот вопит благим матом от боли.

– Джеймс, бедненький, извини! – Синдия осторожно, как бы извиняясь, погладила кота по голове; кот потёрся о ладонь хозяйки, давая понять, что не сердится. – Сон такой приснился…

Джеймс вынырнул из-под её руки и прищурился с таким видом, словно говорил: «Знаю я о твоих снах и мог бы кое-что тебе подсказать, да вот говорить по-вашему не умею!»

– Странный какой-то сон, и уже не впервые, – рассуждала вслух Синдия. – то Валерий, то дедушка Джеймс. И что значат его слова, что я ближе всех к Рейнмену? Хоть к гадалке обращайся.

– Мяу! – ответил кот, и его восклицание можно было понять так: «А ты и сама разберёшься!»

– Раз мяу, то попробую разобраться со своими снами сама, – Синдия посмотрела на часы: половина восьмого. Какое счастье, что сегодня суббота, и можно ещё часик поспать, если больше ничего необычного не привидится.

Синдия осторожно перекатила Джеймса со своего живота на простыню, перевернулась на бок и закрыла глаза. В спальне стояла тишина, рядом уютно мурлыкал Джеймс, постель была приятно тёплой и мягкой, и Синдия довольно быстро заснула снова.

Глава 28.

НА ИЗУМРУДНОМ ПЛЯЖЕ

– И представь себе, мне приснилось, что я вернулась в 1988 год, отправилась в Батуми и встретилась на пляже с Валерием. Но мы оба не стали на 15 лет моложе. Мы как будто пришли из своего настоящего 2003 года. И мы говорили о моём расследовании, которого 15 лет назад и в заводе не было.

– В заводе, может, и было, – пробормотал Павел, отжимаясь от пола.

– Уже двести пятнадцать раз, – напомнила ему Синдия. – ты хотел отжаться всего двести… Возможно ты прав, такого рода преступления имеют чаще всего давнюю предысторию.

Они разговаривали в спортзале в квартире Павла, полном самых разнообразных спортивных снарядов и тренажёров. Половину субботнего дня Павел решил посвятить тренировке. Закончив отжимания, он вскочил на огромный сверкающий футуристического вида велотренажёр, задал максимальную нагрузку и заработал ногами так, что у Синдии зарябило в глазах.

Павел тренировался в одних шёлковых шортах, и его лицо, шея и голый торс уже блестели так, будто были смазаны маслом, но дыхание оставалось ровным, размеренным, и в лице не было ни малейших признаков усталости. Видно было, что для Павла нагрузки, запредельные для 99 человек из 100 уже не составляют труда.

– Сны тем и отличаются от реала, что в них стираются все границы, – задумчиво сказал Павел, как будто сидел в удобном кресле со стаканом лимонада, а не крутил педали со скоростью 150 километров в час. – Во сне мы проживаем как бы другую жизнь или несколько жизней, находящихся вне логических законов реального мира. Мне жалко людей, которые не видят снов, их сознание мертво или онемело, а именно сознание делает человека яркой неординарной личностью.

Он брезгливо скривил губы:

– Говоря о сновидениях, я не имею в виду зелёных чёртиков, которые приходят после третьей бутылки. У тех, кто видит такие сны, сознание от водки выгорело или агонизирует, а мозги с соплями вытекли. Убогие существа. И кто решил, что человек – это каждый, кто ходит на двух ногах и умеет разговаривать, иногда вставляя нормальные слова?

– Человек, это звучит гордо, – процитировала классика Синдия.

– Человек, верно. А существо, которое пропило или прокололо все мозги, спит на газоне или грабит прохожих – не человек.

– Похоже, тебя кто-то из них сильно задел? Ты ненавидишь их не абстрактно.

Павел резко остановил тренажёр и соскочил с него.

– Да, ненавижу, – он надел перчатки и подошёл к боксёрской «груше». – Хочешь знать, за что? Вот такой «человек» однажды убил маминого брата, моего дядю. Папа тогда выпустил небольшой сборник своих стихов и предложил всей семьёй отметить это в кафе. Пришли и мы с Ариной. Мне было семнадцать лет, Арине – десять, – Павел, примериваясь, нанёс несколько ударов по «груше». – А за соседним столом сидел сопляк такой, вроде Покемона, бурно выясняя отношения со своей подстилкой. Оба были пьяные, орали на всё кафе, крыли матом и даже не обращали внимания, что за соседним столиком сидит ребёнок, которому не нужно все эти помои слушать. Он безумно страдал из-за того, что она изменила ему сразу со всеми его дружками, а она требовала не стеснять её свободу и если не нравится, валить от нее туда-то и расперетуда-то… Дядя всего лишь попросил их не ругаться, – Павел ударил «грушу» сильнее. – Так когда мы решили пойти в другое кафе, этот «человек» подбежал к дяде с воплем: «А ну иди сюда!!!». Дядя ответил: успокойся, друг, тебе же самому совестно станет, когда хмель выветрится. И это сурло ударило его в ответ заточкой, – голос Павла прервался, и какое-то время парень яростно молотил руками и ногами по «груше». Синдия молчала, ожидая, когда Павел справится с волнением.