Читаем Стража полностью

Худой парень в чёрных очках, отражённый витриной, криво усмехнулся. "Что-то я очень уж худой…" Он вспомнил рассказ Дениса о жутком обеде у Августа Тимофеевича, закончившемся рвотой; полдник, предложенный мамой. Ну, мама-то не знала, какие хлопотные часы предстоят сыну, иначе не предлагала бы ему и его гостям лишь чаепитие…

Он провёл ладонью по щеке и озадаченно открыл, что вовсе не худ, а всего-навсего оброс щетиной. Ну, всё — точно супермен. Весь джентльменский набор: небритый, бойцовская причёска, чёрные очки!.. Странно, что после такого открытия есть всё равно хочется…

Смеясь, Вадим поднялся по лестнице вслед за Ниро.

Аллея боярышника оборвалась через десяток шагов. Вместе с кустами закончилось чуть нервическое, лёгкое настроение, когда челюсти не болят от напряжённого стискивания.

Перекрёсток.

А дальше — мост. Совершенно открытое, совершенно незащищённое место. И — ни намёка на транспорт или на прохожих. Сковорода. Цыплёнок, поджариться не желаете?

Полузабытые, наглые и отчаянные слова бесшабашно плеснулись в душе: "Цыплёнок жареный! Цыплёнок пареный! Цыплёнок тоже хочет…" Пить? Или жить?

Пустынный перекрёсток. Пустынный мост. Чёткие линии под белым светом багряной луны.

Пространство — те самые линии и воздух — вдруг сдвинулось с места и грузно заворочалось, увеличиваясь в объёме. Оно росло, разбухая и плывя, оплавляя недавно отчётливые границы предметов и их очертаний.

"У вас агорафобия, милейший, — холодно сказал себе Вадим, — то бишь боязнь открытого пространства. От греческого "агора" — площадь, на которой греки собирались посовещаться. От "фобия" — состояние страха при психозе. Причём фобия не твоя, а навязанная тебе. Ты собираешься с нею мириться? Ты вооружён с ног до головы, считая в первую очередь очки, которые, если их снять, дают возможность использовать особо опасное оружие. Ты неуязвим и сам можешь надрать задницу кому угодно! Шептун решил, что в моём городе нашёл землю обетованную, и хозяйничает как хочет? "Топчи их рай, Аттила!"

Он вспомнил, как эти слова однажды помогли, и прошептал их вслух, выразительно шевеля губы в гримасе яростной решимости. В правой руке оказался один из наспинных мечей, левая как-то привычно и приятно машинально (приятно — это когда он понял, что машинально) потащила короткий меч из набёдренных ножен.

Сойти с пешеходной дорожки и встать на середине дороги, в начале перекрёстка, — это неслабое действие для человека, у которого ноги подгибаются. Особенно, если перекрёсток вздыбился, а мост пошёл волнами.

Вадим бегло отметил: "А ведь следующий мост вдвое длиннее этого!" Ещё он заметил, что Ниро старается держаться ближе к ногам. Чует вздыбленное состояние хозяина? Или… он тоже видит видимое хозяином? А если поверхность… её волнение — это не игра психики? Если движение пространства не агорафобия? Тогда что? Бежать по настоящему землетрясению? А если мост?.. А если обойти? Время! Что бы там ни говорил Всеслав, времени всегда будет не хватать.

— Топчи их рай, Аттила! — горячо выдохнул заклинание Вадим и — мечи параллельно асфальту, Ниро справа — побежал навстречу мягко волнуемой поверхности.

"Асфальт ровный! Асфальт ровный!" — твердил он, стараясь не смотреть под ноги.

Не удержался — глянул. Вовремя: дорога в метре от него вспучилась, асфальтовое покрытие лопнуло, обнажив чрево из мелкого белого камня, сухой земли; над резко раззявленной раной взметнулись беспорядочные серые дымки.

Вадим по инерции вскочил наверх, оттолкнулся от одного края изодранной дороги и, прыгая на противоположный, в последний момент увидел, что тот поспешно опускается, а за ним встаёт новый вал.

— А если сегодня мне, грубому гунну!.. — вырвалось, когда он почти падал в уходящий вниз овраг, грозящий превратиться в пропасть — потенциальную могилу. — Кривляться перед вами не захочется, и вот!

Потерявшие всякую опору, сыпались и сыпались мелкие камешки под ногой. Мелькнула мысль: вот та ситуация, когда не поможет его самое безотказное оружие — глаза… Ноги скользили и подламывались на взбесившейся почве, откуда-то сверху рычал и жалобно взлаивал Ниро.

Какое-то время Вадим ещё пытался взбежать по осыпи вверх, но его достаточно красноречиво (именно так он это оценил) швырнуло в самый низ, хлестнув вслед и очень болезненно, горстью камней. На неустойчивой поверхности ноги зацепило одну за другую, и он постыдно грохнулся на задницу, едва увернувшись от собственного меча.

Ошеломлённый, сидя на каменистом пятачке, он вскинулся на шелест сверху — и бросил оружие, закрыл голову руками. Где-то высоко края пропасти начали сдвигаться, полетели камни, мусор, земля.

— Рассуждали об агорафобии? — пробормотал он. — А клаустрофобии не желаете?

Всё стихло. Темнота растворяла, глуша и уничтожая чувства и ощущения.

Ощупью он подобрал мечи, рассовал по ножнам.

— Красноречиво. Красная речь, — продолжал он негромко. — Красное словцо. Тебя впихнули сюда так, чтобы ты понял. Понял что?

Вадим прислушался. Тишина. Но странная. К нему тоже прислушивались.