Читаем Страж зари полностью

Сначала это были всего лишь немногочисленные «кляксы», приходившиеся преимущественно на форточки и две охранные видеокамеры, закрепленные на углах дома, на первом этаже которого расположилось отделение банка. «Кляксы» были яркими, словно фосфоресцирующими, набрякшие, как только что упавшие капли крови. Потом было разбитое окно, за которым кто-то ругался громким голосом, перемежая матерные слова с обещаниями с кем-то крепко разобраться путем отворачивания головы «к бениной матери». На крашеном бетонном парапетике, отгораживающем яму полуподвального окна от тротуара, сидел трудно дышащий мужчина, держась за сердце, у ног которого валялась очень крупная дохлая овчарка с вывалившимся наружу языком. Их обоих соединял кожаный поводок очень яркого желтого цвета. Метрах в тридцати от этой пары мужчина в кожаной куртке на меху растерянно ходил вокруг «мицубиси-лансера», практически обнявшего фонарный столб своим капотом. Руки его не то чтоб тряслись — они ходуном ходили, о чем свидетельствовали лежащие вокруг искореженной машины неприкуренные сигареты числом не менее пяти. Очередную мужчина пытался вставить себе в рот. И на всем этом висели, стекая соплями, сочные «плевки» заклятий. Павел видел их разноцветными — розовыми, пурпурными, ядовито-желтыми, малиновыми, ослепительно-синими. Со стороны посмотреть — улица раскрашена под карнавал, настолько изощренным и в то же время диким, необузданным выглядело это буйство красок.

Для идущего вслед за этим текстом читателя может показаться неприемлемым то, что представилось Павлу Мамонтову, воочию увидевшему эту картину, но факты вещь настолько упрямая и своевольная, что даже спрячь такой факт в карман, будь тот хоть на пуговку застегнут или закрыт «молнией», тем не менее вылезет однажды со всей очевидностью, как притушенный, но не до конца вылеченный сифилис, жутко брызнув болью и гноем из перебродившего, переросшего шанкра.

Ядовитая сколопендра огромного размера — жуткая, сумасшедшая — прошлась по этой, как правило, тихой улице, разбрасывая вокруг себя, зачастую бессознательно, бездумно, по одной лишь прихоти и подозрению, свои смертельные «плевки», прихотливо сея на своем пути жуть и смерть. Впрочем, до настоящей смерти было еще… Словом, до нее еще было. Вопрос только — сколько.

Поэтому Павел не шел, а уже-бежал, преодолевая оставшееся расстояние до дверей ООО «Лад». Легонькое заклятие на двери из серии «для своих» висело оборванной тряпкой. Знакомая картина. Всего пару дней назад подобное наблюдалось на таможенном складе.

Павел, разогнавшись, рванул на себя тяжелую металлическую дверь, которая в ответ дохнула на него теплом и бедой. У батареи сидела, скрючившись, тетя Люся. Переломанная пополам швабра с навернутой на нее мокрой тряпкой лежала в паре метров от нее, каким-то неестественным росчерком искажая плоскость прямоугольного пола.

Беда.

Павел бросился было к старой зэчке, по неистребимой интеллигентской привычке стремясь помочь человеку, хотя окружающий мир давно и настоятельно рекомендует этого не делать, но опомнился, вспомнив о тех, других, на которых беда еще только надвигается. Тех, других, было больше, и многие из них были куда беззащитнее человека, много лет проходившего один из самых страшных экзаменов, которые только могут выпасть человеку, — испытание неволей, тюрьмой, где все человеческие качества вылезают наружу, где выживает сильнейший, где… Да много чего там такого, что не только ломает, но и закаляет людей. Это уж кому что на роду написано.

Он ограничился тем, что на ходу, уже разворачиваясь, с расстояния содрал с тела уборщицы внушительный сиреневый «плевок», в воздухе разорвав его в клочья.