Я огляделся по сторонам в поисках железного посоха, которым отец бил в колокол. Его нигде не было, так что я решил использовать сам колокол. Мне удалось как-то снять его, взвалить на плечи и спуститься с такой ношей на чердак... (Пауза.) Очень тяжело. Мне пришлось передохнуть. Фала спросила, что у меня на уме. Я сказал, чтобы она попробовала уснуть, но она только тихо поскуливала у себя в углу. И опять задала вопрос о собаках. На этот раз я ей не ответил. Просто не смог... Я знал, что стоит мне заколебаться сейчас, и я уже никогда не решусь на это.

Я перетащил полумесяц колокола туда, где она лежала. При этом он издавал глухие скребущие звуки. Обеими руками ухватившись за рукоять, я изловчился занести тяжелое оружие над головой. На мгновение увидел немой вопрос в глазах Фалы, а затем она от меня отпрянула. Она завизжала, она воздела свои тощие изъязвленные ручонки в попытке предотвратить удар.

А вспомнить только, какой она была в то утро, когда, воротясь с реки, присела на край моей кровати, – маленький сине-золотой цветок, омытый росой, вся жизнь, и смех, и счастье... Я обрушил на нее свою секиру всей тяжестью.

В последнее мгновение я закрыл глаза и закричал изо всей силы, чтобы не видеть и не слышать удара.

Первым ударом я отсек ей руку повыше локтя. Мне пришлось ударить ее еще дважды, прежде чем она перестала шевелиться.

Когда все было закончено, я, перепачканный в крови моей сестры – в крови всего моего рода, всех друзей и каждого, кто когда-либо жил в этом доме, – отправился в пещеру, чтобы вернуть кристалл и исправить все зло, которое я причинил.

8

Белый платок наплывает мне на глаза. Рука тянется ко мне и отирает пот.

– Не пытайтесь говорить, Мартин. Сейчас еще не время. С вами все будет в порядке.

Она наклоняется надо мной, и я чувствую ее холодные нежные губы у себя на лбу.

Пенелопа.

Мне хочется спросить у нее, где я, что со мной, какой сегодня день. Из-за занавесок пробивается свет. Естественный или неоновый? Я слышу какой-то шепот. Дверь затворяется. Шаги удаляются по коридору.

Я ничего не помню. Как всегда.

Когда я вновь открываю глаза, у изножья кровати стоит Сомервиль. Он в белом медицинском халате, на шее у него стетоскоп, он смотрит на меня с сочувствием и бодростью, но ото всего буквально разит фальшью.

– Привет, Мартин. Как вы себя чувствуете?

Я вижу, как шевелятся мои губы, прежде чем до меня доносится звук собственных слов.

– Где я, в больнице? – Голос доносится словно бы с расстояния в миллион миль. – Что со мной?

– Нет, вы не в больнице. Вы у меня в гостях. В моем доме. Все прошло просто прекрасно. Но, как мы и предвидели, это был трудный сеанс. Трудный, но крайне успешный. Я решил, что вам лучше некоторое время побыть здесь – просто для того, чтобы мы за вами могли присмотреть. Пока вы не оправитесь. Вы сейчас проспали примерно восемнадцать часов. С вами все в порядке, беспокоиться совершенно не о чем. Все прошло очень успешно. Очень.

– Но что со мной? Что произошло?

– Мы поговорим об этом позже, когда у вас прибавится сил. А сейчас вам необходимо как можно лучше отдохнуть. Я загляну к вам с утра.

И прежде чем я успел произнести хотя бы слово, он вышел.

Возвратилась Пенелопа. Она принесла бокал апельсинового сока и какие-то таблетки. Поняв, что я лежу под простыней совершенно обнаженным и что, скорее всего, раздела и уложила в постель меня именно она, я испытываю нечто вроде потрясения.

Я пью сок и, дождавшись мгновения, когда она за мной не следит, избавляюсь от таблеток.

Этой ночью, когда все в доме Сомервиля затихло, я выскользнул из постели и спустился по лестнице в кабинет. Обыскав письменный стол Сомервиля и картотеку в комнатке Пенелопы, я обнаружил запись последнего сеанса на кассете, лежащей на крышке магнитофона. Сидя в полной темноте, я прослушал ее, по возможности приглушив звук, чтобы кого-нибудь не разбудить. Но голоса становились то громче, то тише совершенно непредсказуемо, и мне пришлось не убирать руку с регулятора звука.

Когда я уже прослушал третью кассету примерно до середины, в кабинете зажегся свет. Подняв глаза, я увидел в дверном проеме Сомервиля. Его рука была на выключателе. Он был в зеленом шелковом халате и домашних туфлях, украшенных монограммой. Морщинистая шея выглядывала наружу из ворота халата. Он выглядел усталым и рассерженным, как старая ящерица, которую потревожил ударом палки ребенок.

– Что вы здесь делаете, Мартин? Вы хоть представляете себе, который час?

Я выключил магнитофон.

– А чем, по-вашему, я занимаюсь?

– Вы прекрасно могли бы прослушать записи с утра, – Сомервиль мрачно вздохнул. – Вам необходим покой.

– Извините, но мне нужно прослушать это сейчас.