Читаем Странница. Преграда полностью

Наконец мы подъезжаем к Ницце. Эта яркая гирлянда огней там, вдали, – Английская набережная, а на набережной находится мое временное жилье. Пусть это всего-навсего гостиничный номер, но зато я могу запереть на задвижку свою дверь, и меня не будут мучить запахи дурных духов.

– Который час?

Вопрос этот как-то сам собой сорвался с моих губ, когда мы проезжали мимо крошечного театра, название которого, обозначенное красными лампочками, освещает листву деревьев городского сада. Такой крошечный театрик! Там было очень хорошо в прошлом году, когда декабрьские ливни хлестали по тротуару, а вымокшие цветы мимозы качались на ветках, похожие почему-то на приклеенные перья.

– Штраф! – кричит Майя. – Она спросила, который час, и одним луи ей не отделаться!

– А кому их давать? – поинтересовался Массо.

Такси остановилось перед входом гостиницы «Империал», но неподдельное изумление не дает Майе сразу выйти.

– Как кому? Естественно, мне. Когда я с вами, кому еще можно давать деньги? Разве не ясно?

Жан пожимает плечами и молча соскакивает на тротуар. Нет таких ранящих слов, таких гибких розог, которые вылечили бы Майю от ее врожденного порока: она всему знает цену и занимает у всех деньги, все, что видит, она тут же оценивает во франках и луидорах. Вернись она с царского обеда, она не воскликнула бы: «Стол так и ломился от цветов и фруктов», а выразилась бы точнее: «Там были персики по сто су за штуку, дети мои, а орхидей на столе стояло не меньше чем на пятьдесят луи…» Майя пользуется чужим кошельком не как мошенница, а как какая-нибудь важная гостья, которая первой берет с каждого блюда свою долю.

Ну вот, наконец-то мы вернулись! Вернулись еще раз. Прибыли домой, нагруженные мехами и очками, словно полярные исследователи, хотя на самом деле проехали жалких сто километров по прибрежному шоссе. Мы жмуримся от яркого света в вестибюле под любопытными взглядами англичан – холостяков с короткими трубками и игроков в рулетку: двадцать су на пятый номер, двадцать на десятый и… ну, пусть на сороковой, хоть на него никогда не выпадает. Все они ужинают вовремя и уже вышли из ресторана. Для этой весьма неизысканной публики Майя снимает свою шиншилловую шапочку и встряхивает волосы, из которых дождем посыпались шпильки в соответствии с правилами поведения той, что говорила про себя: «Ну где вы еще такую найдете?» – и Жан поощряет ее резким ударом носка башмака по голени. Массо, вполне равнодушный не только к моде, но даже к нормам приличия, зевает так, что у него слезы выступают на глазах, а бородка упирается в причудливый воротник в стиле Медичи его пальто из зеленого сукна.

Массо видит свое отражение в зеркале, растягивает губы в особую улыбочку и, наклонившись ко мне, говорит доверительно:

– Генрих Третий.

Лифт, как мне кажется, что-то очень долго не спускается…

Я испытываю чувство неловкости от откровенного любопытства, с которым нас разглядывают эти иностранцы, должно быть задаваясь вопросом: «С кем из этих двоих мужчин поднимается та из женщин, что помоложе?»

Наконец железная клетка поднимает нас всех четверых. Этим прерывается воцарившаяся между нами какая-то неловкость, фальшивая фамильярность, почти антипатия. И мы говорим друг другу: «До скорого…» – четко и холодно, словно нам уже не суждено больше встречаться.

* * *

– Ах эти люди, эти люди… – Я не знаю, что еще добавить, и снова повторяю: – Эти люди… С меня довольно!..

Посыльный, который мне приносит в номер поднос с чаем и фруктовое пюре, уносит с собой записку для Майи, в которой я кратко извиняюсь:

Я, видимо, простудилась, дорогая Майя, ложусь не ужиная. Чувствую себя скверно. До завтра.

Теперь, когда дверь заперта на два поворота ключа, я могу шагать из угла в угол, уже не сдерживая своего дурного настроения: «Мне определенно надоели эти люди!» Горячая, благоухающая экзотическим ароматом ванна, которая меня уже ждет, распространяет кисловатый запах и в комнате. А я хожу в старых шлепанцах, в халате, накинутом на мятую рубашку, кружевная отделка которой не стянута лентами: сразу видно, что я пользуюсь ужасной гостиничной прачечной. В те годы, когда я зарабатывала себе на жизнь, мое более скромное белье всегда было с продернутыми лентами и пришитыми пуговицами. От этой ничем не оправдываемой небрежности мое настроение вконец портится: «Ой, до чего же мне осточертели эти люди!..» Но я никого не называю по имени, боясь, видимо, что придется назвать самое себя.