Читаем Странница. Преграда полностью

«Такая, которую нигде не найдете» прохаживается взад-вперед перед моим трельяжем, ежесекундно прерывая тенью своих широченных рукавов поток солнечных лучей, и я, ослепленная, пудрюсь наугад. Она шастает в шлепанцах своего любовника не по небрежности и не из безразличия, а чтобы «у этих дур в коридоре губы поотвисали».

– Глядите-ка, – сказала она внезапно, сунув мне под нос обнаженную по локоть руку, покрытую золотым пушком, – завтра все это почернеет.

Я с должным вниманием разглядываю еще слабо проступающие синяки, браслетами охватывающие ее запястья.

– Грязная скотина, – бормочет она не без оттенка уважения. – И знаете, он буквально истоптал все мое платье, за которое я отдала полсотни луи, и только из-за того, что я почувствовала прилив везения и поэтому захотела во что бы то ни стало тут же рвануть в Монте-Карло. Ну он у меня еще попляшет за это платье! Перед тем как подняться к вам, я уже кое-что позволила себе…

– Майя, перестаньте, увольте меня от этих подробностей.

– Это совсем не то, что вы подумали… Я воспользовалась тем, что он спит, и выдернула ему волос из ноздри. Вы бы только послушали, мадам, его звериный рев… Я думала, что к нам прибежит портье!.. Вы представляете, он все же не встал после этого, а снова заснул – так он и лежит сейчас на спине в своей лиловой сорочке, словно куртизанка. Он сказал, что не поднимется до тех пор, пока вы не придете и за ноги не стащите его с постели.

Мне трудно не быть в курсе всех интимных подробностей жизни Майи, она говорит о своем любовнике с такой грубой непосредственностью, что я знаю про этого человека буквально все – как он моется, как засыпает, как пробуждается… Впрочем, Майя не ограничивается только этими подробностями… Но сегодня меня меньше всего интересуют эти гривуазности.

– А как же обед?

– Какой обед? – переспрашивает Майя, зевая и обнаруживая между рядами блестящих зубов маленький язычок, недостаточно влажный, с белой полоской посредине.

– Да наш обед! Вы же хотели, чтобы мы вместе пообедали… Уже без четверти час, а вы все еще расхаживаете в шлепанцах вашего друга… Когда же мы будем обедать?

Майя встала перед окном, подняла руки и расставила ноги, напоминая своей позой букву «X». Ее летучие волосы, казалось, дымились от солнечного света.

– Когда?.. В котором часу?.. Понятия не имею… Это вы только и твердите: который час, который будет час, который должен быть час?! Обедают, когда хотят есть, чтобы вы знали. Ложатся в постель, когда хотят любить… А часы – это для лакеев и дежурных по вокзалам. Вот и все… Какой у вас вид, какую рожу вы скорчили!.. Послушайте, ради вас я готова сбегать наверх к этим… Если они уже нанюхались этой дряни, то я их трогать не буду, а помчусь галопом будить своего мужика… Плесну стакан холодной минералки в его самые чувствительные места, и все дела. Короче, через тридцать пять минут я буду готова. Ой, до чего же мне с вами со всеми трудно!.. Может, желаете, чтобы я велела подать вам в номер закуску?..

Она выскочила из комнаты, шаркая по полу спадающими с ног шлепанцами, зацепившись широким рукавом за ключ в двери, всячески подчеркивая всю сумбурность своего ухода.

* * *

Мне предстоял прекрасный день в Ницце, он раскинулся перед моим взором внизу, за окном! Как и вчера, этот полуденный час дарит нам то, чем богат: солнце, которое мешает думать и что бы то ни было делать, и летнее дуновение ветра. Два паруса склоняются над морской гладью, а вдалеке, над горизонтом, парит аэроплан, на который прохожие не обращают никакого внимания. На только что политой мостовой, подобной темному лоснящемуся полотну, отдыхает глаз, по ней мчат длинные автомобили, скользящие, будто рыбы, и катят медлительные коляски. Кучер одной из них, что сейчас под моим окном, зажал в зубах веточку мимозы. По слепяще-белой набережной лениво фланирует курортный люд. Многие ведут на поводках собак. Детей почти не видно: без труда можно было бы сосчитать ножки в носочках или маленькие облака из батиста и кружев наподобие того, что я видела вчера… Ницца – город взрослых…

Мой взгляд цепляется за яркие пятна шляп, за ядовитый пронзительно-зеленый цвет платья девицы на противоположном тротуаре. Уже появились костюмы из шелка, чистого шелка, чересчур, пожалуй, легкого, – невольно вспоминаются те ранние бабочки, которых обманывают и убивают эти первые часы весны… А рядом – модницы, кутающиеся в тяжелые меха. На скамейках нежатся предусмотрительные курортницы, запасшиеся на всякий случай и зелеными зонтиками от солнца, и теплыми шалями… Как тут не вспомнить те рестораны, в которых метрдотель услужливо протягивает дамам веера, а посыльный мальчик сует под ноги грелку с горячей водой.

Музыканты, играющие на мандолинах, и певцы-итальянцы окутывают отель мелодичным гулом, который порывистый ветер время от времени уносит вдаль, и до меня доходит мучительный для голодного желудка приторный запах фиалок и красных гвоздик, охапками наваленных на подносах цветочниц.