– Я рад, что ты меня поняла. Мы ведь с тобой не случайные любовники на одну ночь, как большая часть всех этих кретинов!

Он кивнул на окно, как будто там, за окном, стояла толпа кретинов, жаждущих переспать друг с другом и разбежаться.

– Мы – друзья. Я даже больше скажу, мы – партнёры, объединённые одной общей целью. И мы до неё дойдём, правда?

Она снова кивнула, одновременно незаметно освободила руку.

– Ну вот и хорошо, – обаятельно улыбнулся Андрей. – А теперь давай встанем, вымоем лицо и будем завтракать.

9

На этот раз завтрак занял не более получаса. Марина сидела с отсутствующим лицом, ела машинально, не чувствуя вкуса, не понимала большую часть того, что он говорил ей.

А говорил Андрей много, всё больше загораясь, рассказывал о грядущих планах, о своих неосуществлённых замыслах. То ли умышленно, то ли и в самом деле не замечая её потухших глаз, он делился с ней своими мыслями о всеобщем застое в фотоискусстве, о выработанных повсеместно штампах, о необходимости встряхнуть фотографию, вывернуть наизнанку, показать миру то, чего ещё никто не решался…

Марина вылавливала какие-то знакомые слова в его речи, но они плохо складывались во фразы, и смысл ускользал от неё. Тем не менее она периодически кивала, поддерживала беседу, чтобы он не думал, что она не принимает в ней никакого участия. Голова уже не болела, но в ней засела какая-то тяжесть, давила на Марину, не позволяла ей как следует осмыслить происходящее.

Единственное, что она понимала, – это то, что нужно как можно скорее выполнить всё, что он от неё хочет, и тогда наконец он её отпустит. И она сможет убраться из этого красивого, ненавистного ей дома. И больше она сюда не вернётся.

Никогда!

И ни за что!

10

Они поднялись в студию и начали работать. Эта фотосессия решительно отличалась от предыдущих. Андрея словно подменили. Куда девался его внимательный, подбадривающий взгляд, обаятельная улыбка. Лицо стало жёстким, словно затвердело, и даже пластика его стала какой-то другой – теперь он двигался стремительней и резче.

Прежде он никогда не дотрагивался до неё, только просил принять ту или иную позу, изменить причёску, повернуть голову. Теперь он всё делал сам. Сам поворачивал Марину, складывал ей руки, лёгкими движениями лохматил ей волосы. Кружил вокруг неё, пристально вглядываясь, изучая, прикидывая.

Марина превратилась в пластилин. Её можно было мять, лепить, придавать ей любые формы. Она безучастно, но старательно выполняла все его желания. Пусть он сделает всё, что хочет, лишь бы это поскорее закончилось. Пусть он будет счастлив.

Он безумец!

А с безумцами лучше не спорить. Им надо потакать, их надо ублажать. Тогда они добреют.

Осталось немного.

Она потерпит. Ничего страшного на самом деле не происходит. Подумаешь, фотосессия. Не насилует же он её в конце концов.

Лучше бы изнасиловал!

Какая чушь! Чего только не лезет в голову… Может, и вправду он создаст нечто потрясающее с её помощью. И она потом сама будет гордиться тем, что получилось.

Ни-ко-гда!

Ни за что!

Разве это не насилие?

Насилие, да ещё какое.

Самое настоящее!

И нет ему никаких оправданий! Он не просто насильник, он – извращенец, вот он кто!

11

Андрей почувствовал что-то, уловил какую-то мелькнувшую тень в её широко раскрытых глазах. Подошёл к ней очень близко, глядя в упор, почти касаясь её, прошептал:

– Расслабься. Доверься мне. Я знаю, что делаю.

И тут же умчался куда-то.

Марина сидела на высоком табурете, не шелохнувшись, всё ещё чувствовала на себя его взгляд, его дыхание. Чарли, как всегда, лежал неподалёку, якобы равнодушно, а на самом деле очень внимательно наблюдал за происходящим.

Андрей вскоре вернулся, притащил ворох всякой одежды. Долго прикидывал, примерял на Марину то одно, то другое. Наконец, выбрал голубую рубашку, малиновый с чёрными вставками галстук, элегантные, серые в полоску брюки и такой же двубортный пиджак. Она послушно надела всё это. Чувствовала себя крайне нелепо – брюки падали, длинные рукава висели, как у Пьеро.

Андрей отошёл, с невольной усмешкой оглядел Марину, покачал головой. Тут же решил все проблемы – брюки посадил на подтяжки, рукава закатал.

Галстук он повязал ей сам. Отошёл, полюбовался, щёлкнул пальцами от удовольствия и занялся её лицом. Положил густые, чёрные тени вокруг глаз, тёмно-красной помадой жирно намазал губы. Марина по-прежнему ни на что не реагировала.

А какая может быть реакция у пластилина?!..

Отметила только, что он всё делает уверенно, ловко, умело. Но никакого уважения его умелость у неё уже не вызывала. Наоборот, она даже начала ненавидеть его за эту уверенность.

Тем временем (она не заметила, как и когда) в руках у Андрея появились острые ножницы, и – ЧИК! ЧИК ЧИК! – на пол что-то посыпалось.