Читаем Страх полностью

— Я… я всегда надеялась, что Нандо этого избежит. Он провел в больнице уже больше двадцати лет, и его всегда оставляли в покое. Но когда настал его черед, я не выдержала. И через три дня после… после операции на глазах помогла ему бежать. Возвращаясь, я шла тем же путем, но в обратную сторону идти было сложнее, потому что я потеряла свои ориентиры. Заблудилась и чуть было не погибла, но мне все-таки удалось найти дорогу…

Она перемежала свои слова долгим молчанием, прислушиваясь, как бьется сердце болота.

— Перед этим я взяла напрокат машину и спрятала там, куда мы сейчас идем. Выбравшись из болота, мы в нее сели и проехали семьсот километров до Буэнос-Айреса. Мне казалось, что в таком большом городе они никогда его не найдут. Я оставила Нандо перед социальным центром, молясь, чтобы он выжил и чтобы кто-нибудь в конце концов узнал правду. Больше я ничего сделать не могла, это было выше моих сил. И к тому же я боялась за свою жизнь, за жизнь моих родных. Мы ведь все работали в Колонии.

— Зачем им калечили глаза?

— На самом деле этого никто не знает. Какая-то экспериментальная операция. Когда пациенты попадали к ним в руки, глаза у них начинали портиться, а потом высыхали. Директор говорил, что это, мол, из-за болезни. А вскоре эти искалеченные бедняги и вовсе исчезали, навсегда. Их топили в болоте. Но все здешние сотрудники ничего не хотели видеть. Хотя знали все. Но так никому и не рассказали.

Она остановилась и взглянула на горизонт, освещенный лунным сиянием.

— Посмотрите туда. Видите большой ствол мертвого дерева? Мы должны дойти до него, потом, немного дальше, будет островок в форме черепахи… Раздвоенное дерево, мертвый ствол, островок в виде черепахи — этим путем и надо идти. Когда доберемся до островка, останется пятнадцать минут ходу до дороги, параллельной той, что ведет в Торрес. Вы возьмете стоящую там машину, ключи уже в замке зажигания. Высадите меня через несколько километров, чтобы я незаметно вернулась в Торрес через поля с другой стороны.

Флоренсия посмотрела на мерцающие огни, которые пронизывали ночь.

— Они приближаются. Эти типы охотятся на кайманов, у них шестое чувство на все, что движется. Болото плоское, звуки тут далеко разносятся. Так что полное молчание. Ни на сантиметр не отставайте, идите за мной след в след.

Они вошли в воду как можно тише, пригнувшись, чтобы избежать шарившего по топи луча. Трясина умолкла, ни шепота, ни звука. Никогда Шарко не слышал такого безмолвия. И молча следовал сквозь мрак за своей провожатой.

Они добрались до большого мертвого ствола. Флоренсия привалилась к нему, чтобы передохнуть. Шарко сделал то же самое. Ему казалось, что из-за воды колено распухло в два раза больше. Лодки удалились. Флоренсия снова пустилась в дорогу. Она уже проделала этот путь в обратную сторону, чтобы забрать его, и теперь выглядела измученной. Шарко с трудом представлял себе ее крестную муку, когда она тащила за собой слепого да к тому же умственно отсталого из Колонии, преодолевая эти неумолимые воды.

— Мы все работали в Колонии, — продолжила она тихо. — Весь Торрес. Больница основана в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Тогдашний директор специально выбрал место на зеленом полуострове, окруженном топями, чтобы избежать побегов. Тут принимали тяжелых душевнобольных, которые никому не были нужны… С самого начала персонал составлял единую замкнутую группу. Больница стала частью их самих, их генов. Деды, отцы, сыновья Торреса проводили здесь свои дни. Они тут были везде, в каждом закоулке — на кухне, в хозяйственной части, занимались уборкой, уходом за больными…

Она надолго замолчала, продолжая свою бесконечную ходьбу по воде, которую замедляли всевозможные водяные растения. Наконец Флоренсия снова заговорила:

— Тогда, если и случалось что-нибудь, никто ничего не говорил. Потому что и экономика поселка, и наши собственные жизни целиком зависели от больницы. Так-то вот… Все были безмолвными наблюдателями того, что творилось в Колонии со времени прибытия нового директора. Он возглавил заведение в семьдесят седьмом году, его назначил сам генерал Видела. Альберто Санчес… Через год с начала диктатуры…

Призрак диктатуры… Опять.

— Сколько лет было этому Санчесу? — спросил Шарко.

— В семьдесят седьмом? Не знаю. Может, лет пятьдесят. Сейчас он, наверное, уже умер. Этот тип был безумцем — опасным, прямолинейным, непреклонным. Но, несмотря на ужасы, которые он творил в этой больнице, все держали язык за зубами. Нас затянуло в эту машину, мы боялись потерять работу, боялись его мести…

Ее глаза, блеснувшие в лунном свете, выражали сожаление.

— Мы все виноваты — кто-то из-за своего молчания, а кто-то из-за соучастия. Когда больницу закрыли из-за… стараний некоторых храбрецов, которые сунули свой нос в дела Колонии, — Торрес умер, многие обезумели. Озлобились. Они ужасно боялись оказаться на скамье подсудимых, если правда выплывет наружу. Это с ними вы сегодня столкнулись в больнице. И они же связались с теми, кто вас сейчас преследует. С мафией…