Читаем Страх полностью

— Да. Монахини предъявляли их матерям, которые настойчиво требовали, чтобы им показали их якобы умерших детей, которые на самом деле уже были переданы приемным родителям. Поскольку там имелись самые разные младенцы, то монашка брала того, кто был больше похож. Это был радикальный метод, чтобы подавить подозрения матерей и сделать их покорными. А если некоторые, несмотря ни на что, не поддавались на этот обман и осмеливались жаловаться, то их объявляли сумасшедшими, выбрасывали на улицу, доставляли массу неприятностей. В общем, затыкали им рот. После семьдесят пятого года демократия была еще слабой, тень франкизма продолжала нависать над обществом, а доктор Веласкес пользовался превосходной репутацией.

— Куда девались дети?

— Поначалу младенцев, будь то в Casas cuna или в клиниках, продавали испанским семьям, которые не могли иметь детей или хотели стать приемными родителями. Эти семьи влезали в долги на годы, закладывали свои дома, только бы купить себе ребенка. Их ставили в известность о возможности такого приобретения акушерки, другие работники больницы или знакомые. Как это происходило, кажется совершенно невероятным, но то, что я вам рассказываю, — чистая правда. Вы приходите к больнице, где на улице вас ждет акушерка, вручаете ей задаток (эквивалент нынешних трех тысяч евро) и поднимаетесь в комнату новорожденных, чтобы забрать ребенка и заодно получить фальшивые документы: вы официально становитесь родителями Имярека такого-то, родившегося в такой-то больнице, что и подтверждено печатью Министерства юстиции. А потом годами выплачиваете остаток требуемой суммы, словно какой-нибудь кредит, пока не рассчитаетесь полностью, — порядка двадцати тысяч евро, цена хорошей квартиры. И поверьте мне, в ваших же интересах заплатить.

Камиль вспомнила записки полицейского из Этрета: Жан-Мишель Флорес попросил взаймы крупную сумму денег у своей сестры вскоре после рождения Микаэля.

Никаких сомнений: Жан-Мишель Флорес приезжал в Испанию купить себе ребенка.

Хуан продолжал, увлеченный собственным рассказом:

— Тогда же, в середине шестидесятых, в свете установилась параллельная система оповещения из уст в уста. Высшее общество далеких стран немедленно прознало, что Испания поставляет младенцев. И тогда богатые люди с положением в обществе, коммерсанты, бизнесмены начали приезжать к нам из-за границы с деньгами. Тут, на том самом месте, где мы с вами находимся, прогуливались группы иностранных посетителей, приезжавших сюда, как на автомобильный салон, они трогали новорожденных, фотографировали. И на следующий день дети исчезали. Большинство покупателей приезжало из Латинской Америки. Мексика, Аргентина…

Аргентина… Слово отозвалось эхом в голове Камиль. Она повторила его с вопросительной интонацией:

— Аргентина?

— Да. У Испании были особые отношения с Латинской Америкой и Соединенными Штатами. И не будем забывать, что между тысяча девятьсот семьдесят шестым и восемьдесят третьим Аргентине довелось пережить собственную диктатуру — ряд последовательно сменявших друг друга генералов, один кровавее другого, пока война за Фолкленды не положила конец всем этим ужасам. Там произошло то же самое, что и здесь: началось похищение детей — или в качестве военной добычи, или чтобы передавать их в семьи военных сторонников режима. Однако еще до диктатуры состоятельные аргентинцы и представители преступных сетей приезжали сюда, как в магазин.

Камиль вся обратилась в слух. Историк скрипнул зубами и погасил свою сигару, раздавив ее кончик об алюминий.

— К этим детям относились как к игрушкам. Ими манипулировали, продавали, обманывали их матерей. Сегодня они полны горечи и ненависти по отношению к стране, откуда родом. И требуют справедливости.

У Камиль возникло впечатление, что из ее переполненных карманов стали сыпаться детали головоломки. Она попыталась сосредоточиться, подвести итог, задавать правильные вопросы. Ответы должны быть здесь, где-то совсем рядом.

— А известно, куда подевался главврач той прогнившей клиники, Антонио Веласкес? — спросила она.

— Правосудие только сейчас начинает интересоваться им. Все так долго, сложно, запутанно. Но Веласкес, которому сегодня должно быть семьдесят лет, уже давно куда-то исчез. И непросто будет узнать, где он с тех пор скрывается.

Камиль опять посмотрела на фотографию Марии Лопес. Потом протянула ее своему собеседнику:

— Можно извлечь из этого фото еще что-нибудь? Найти ребенка Марии Лопес в документах, в больницах? Порыться в архивах Casas cuna?

— К несчастью, вы уже ничего не найдете. Ребенок Марии Лопес никогда не носил фамилию Лопес. Даже предположив, что бумаги не исчезли, нет никакой возможности пройти по этому следу, используя административные каналы. Эту Марию уже почти ничто не связывает с похищенным у нее ребенком.

— Почти? Значит, надежда все-таки есть?