Читаем Столпы Земли полностью

Стоя на коленях на каменных плитах Кентерберийского собора, он вновь видел перед глазами тех людей, которые пятьдесят шесть лет назад ворвались в их дом и у него на глазах убили мать и отца. Чувство, которое он испытал шестилетним мальчиком, не было похоже ни на страх, ни на скорбь. Им владела ярость. Не в силах остановить тех здоровенных, кровожадных, с пылавшими злобой лицами людей, он загорелся страстным желанием заковать мерзавцев в кандалы, затупить их мечи, стреножить их лошадей, заставить их подчиняться другой власти, стоявшей выше всевластия насилия, которое они исповедовали. Несколькими мгновениями позже, когда родители его уже лежали мертвыми на полу, в дом вошел аббат Питер. Он и показал Филипу, как следует поступать. Безоружный и беззащитный, он тут же остановил кровопролитие силой слова Божьего и своим великодушием. Пример его служил Филипу вдохновением все последующие годы.

До сего дня он свято верил в то, что и он, и люди, подобные ему, всегда в конечном счете окажутся победителями. Последние полвека так оно и было. Но сегодня, на закате его жизни, враги доказали, что ничего не изменилось в этом мире. Его победы были временными, а успехи — иллюзорными. Люди, подобные тем, что убили его отца и мать, только что лишили жизни архиепископа, и не где-нибудь, а в соборе, еще раз безоговорочно доказав тем самым, что не существовало никакой другой силы, способной остановить деспотизм человека с мечом в руках.

Он никогда не допускал мысли, что они способны убить архиепископа в стенах храма. Но точно так же он никогда не думал о том, что кто-то может убить его отца. И вот те же кровожадные нелюди с мечами и в шлемах во второй раз открыли ему страшную правду. И он, доживший до шестидесяти двух лет, глядя на изуродованный труп Томаса Бекета, испытывал ту же безрассудную, всепоглощающую ярость, которая охватила тогда его, шестилетнего мальчишку, возле тела убитого отца.

Филип поднялся с колен. В церкви царили угнетение и подавленность; прихожане со скорбными лицами сгрудились вокруг распростертого на полу тела архиепископа. Приор чувствовал, что за горестным выражением их лиц скрывается тот же гнев, что кипел в нем самом. Кто-то шептал молитвы, кто-то просто еле слышно стонал. Какая-то женщина быстро нагнулась и коснулась тела рукой, словно это было доброй приметой. Ее примеру последовали другие. Она же торопливо стала собирать кровь архиепископа в крохотную бутылочку, точно Томас был великомучеником.

Священники начали понемногу приходить в себя. Казначей архиепископа Осберт, обливаясь слезами, вытащил кинжал и отрезал кусок материи от своего платья. Потом он склонился над трупом и неловко, с отвращением на лице, привязал осколок черепа к голове, в трогательной попытке вернуть хоть толику достоинства поруганной чести архиепископа. По толпе прокатился тяжелый стон.

Несколько монахов принесли носилки и осторожно положили на них тело Томаса. Десятки рук потянулись помочь. Филип заметил, что на лице его застыло выражение покоя, о жестокости случившегося напоминал только тонкий кровоподтек от правого виска через нос до левой щеки.

Подняли носилки, а приор подобрал с пола обрубок меча, который лишил Томаса жизни. Он не переставая думал о женщине, собиравшей кровь архиепископа в бутылочку, словно тот был святым. В этом действе ему виделся некий тайный смысл, значения которого он пока не мог постичь.

Люди, движимые какой-то неведомой силой, пошли за носилками. Монахи пронесли тело через весь алтарь и осторожно опустили его на престол. Прихожане, все еще шепча молитвы, наблюдали, как священник принес чистую ткань, аккуратно перевязал голову покойного и надел на нее новый головной убор.

Монах вспорол черную мантию архиепископа, насквозь пропитавшуюся кровью, и снял ее. Чувствовалось, он не знает, что делать с ней дальше; потом повернулся, словно собирался отбросить ее, но в этот момент кто-то из горожан шагнул вперед и выхватил ее у него из рук, точно это была священная реликвия.

Мысль, которая до этого вертелась у Филипа где-то в дальних уголках сознания, сейчас пришла как вдохновенное озарение. Горожане почитали Томаса за мученика, собирая его кровь и кусочки одежды, словно все это обладало сверхъестественной силой. Приор считал это убийство политическим поражением для Церкви, но люди думали по-другому: они воспринимали смерть Томаса как мученичество. А смерть мученика, хотя и выглядела поражением, всегда в конечном счете служила для Церкви источником вдохновения и силы.

Филип вновь вспомнил те сотни людей, которые когда-то пришли в Кингсбридж, чтобы возвести новый собор, тех мужчин, женщин и детей, которые трудились бок о бок ночь напролет на строительстве городских стен. Если бы сейчас можно было собрать их всех вместе, думал он, они бы подняли такой возмущенный крик, что содрогнулся бы весь мир.

Глядя в лица обступивших тело Томаса мужчин и женщин, полные скорби и ненависти, приор понял, что не хватает только человека, способного повести их за собой.

Но где найти такого?