Читаем Стоит только замолчать полностью

Во второй части моей жизни, как вы уже знаете, дорогой друг, моего Сотацу морили голодом, практически чуть ли не заморили до смерти надзиратели, которые не давали ему никакой еды. Они ему сказали: вы должны просить у нас еду для себя. Он сказал мне: они говорят, я должен просить у них еду. Я сказала: ты? Ты? Просить у них еду? Он согласился, что никогда не станет этого делать. Таким образом, я не отвечаю за свою жизнь, сказал он. Все это он сказал улыбками. Я сказала все это подмигиванием. Я стояла у клетки в плаще и держалась обеими руками за решетку. Мне было заметно, что он очень голоден, что он исхудал.

Во второй части моей жизни мой Сотацу был такой худой – вот-вот переломится пополам. Он стал как ребро ладони. Мне хотелось сказать ему, чтобы он начал есть, но я этого не говорила. Вместо этого тоже перестала есть. Сказала: и я тоже не буду есть, но я была не настолько сильной, как он. Когда начались головокружения и мне стало трудно вставать с постели, я поняла: я его подведу. Пусть я и была бы заодно с ним в том смысле, что тоже бы не ела, я подвела бы его со свиданиями. Больше не могла бы его навещать – у меня не хватало бы сил. И тогда я снова взяла привычку есть, есть не больше, чем требовалось, и навещать его.

Его таскали на процесс. Процесс начался, и они хотели, чтобы он кое-что сказал, и морили его голодом и говорили с ним, рассматривали его, говорили ему всякое, просили его подписывать. Его руки тряслись, даже когда лежали смирно. Его глаза были открыты – наверно, перестали закрываться, так бывает, когда человек не ест. Наконец этого оказалось достаточно. Ему принесли еды, и он начал есть. Но, даже когда еду стали приносить, он не мог ее есть. Его глотка забыла о своем предназначении. Еда просто не шла в горло. Итак, ему пришлось учиться заново, и это заняло несколько дней.

Во второй части моей жизни моего любимого спасла от голодной смерти череда мисок с едой. Я ни разу не видела, как он ел. Такое не разрешалось. Но однажды я увидела, что он стоит. Я пришла утром, очень рано, и он стоял на ногах – а ведь несколько недель не мог.

Милый, окликнула я, мой стоячий милый. Как хорошо ты стоишь. Он посмотрел на меня и объяснил – он, мол, снова начал есть. Он их сломил. Да и процесс закончился. Я об этом узнала, я этому обрадовалась. У меня были газеты, сложенные стопками. Я перечитывала их снова и снова. Я нашла на карте место, где он будет теперь, и узнала дорогу. Мой милый, сказала я ему в тот последний раз, на новом месте я буду с тобой.

Так закончилась вторая часть моей жизни.

++

В третьей части моей жизни я ездила в тюрьму, которая была выстроена под землей, чтобы укрыться от луны. Дзито Дзоо – вот какое имя я называла, и мне разрешали протиснуться в узкую щель. Меня провожали до коридора и по коридору. Меня провожали до места, отгороженного канатами, где маленькие комнаты стояли на коленях, как прихожане, и каждая преклоняла голову. Когда надзиратели тянули за рычаг, комнаты раскрывались – столько комнат, сколько они хотели, сразу много или совсем мало. Меня разрешали впустить, внезапно. Меня, ту, кого никогда не разрешали впустить, внезапно впускали. Сотацу сидел на тюфяке. Смотрел на свои руки. На меня не посмотрел. Это был первый раз, когда я его увидела, по-моему, увидела его впервые в жизни – такое у меня было ощущение. Я сказала: я смотрю на него, и он здесь. Он поднял глаза, услышав мой голос, и я села рядом с ним, задев рукой его бок и плечо.

Куда отправимся?

В третьей части моей жизни я практически жила в камере с Сотацу. Говоря по совести, я, конечно, в основном была далеко. В основном я была в автобусе – ехала в тюрьму, в автобусе – ехала из тюрьмы, дома с Какудзо, сидела, ела, ходила по улицам нашей деревни, бормотала: “Здрасте”. В основном я вот так вот трюхала, еле переставляя ноги. Но все равно я, говорю вам, практически жила в камере. Сбегала туда при первой возможности. Я была наподобие ребенка, у которого есть тайное укрытие. Где Дзоо? Куда подевалась Дзоо? Дзоо можно найти в камере смертников в тюрьме, с ее милым.

Тогда я уверовала, что третья часть моей жизни – вся моя жизнь. Про две предыдущих части позабыла. Четвертой не ждала. Верила, что мы так и будем жить дальше. Все, кто был в камерах смертников, были там всегда. Они были старые-старые. Они рассчитывали, что умрут своей смертью и им устроят буддистские церемонии по всем правилам в присутствии всех добросердечных родственников, которые у них к тому времени останутся. Эту мысль поощряли в них мы, ее поощряли в них надзиратели, ее поощряли в нас надзиратели. В умах всех нас неуклонно поощрялось убеждение: этот мир простоит целую вечность.

Сотацу, говорила я, некоторые рассказывают о великих городах мира, где можно купить все что угодно. Вот какие вещи я говорила, а он смеялся. Мы сидели, смеясь, как два ветерана. (Знал я кое-кого, и на ветеранов мы не похожи, говорил он своей улыбкой, а я говорила: никаких ветеранов ты не знал, но мы, никаких сомнений, ветераны.)