– Если мне захочется на свежий воздух, я дам вам знать.

– О'кей. – Он помолчал. – А на этих кассетах не "Грейтфул Дэди?

– Нет.

– Плохо. Мне очень нравится "Дэд".

И он вернулся к клиентам.

Она повернулась, опершись руками на полку перед собой, посмотрела на следующую.

И увидела надорванный конверт стандартного размера, перетянутый резиновой полоской. В конверте различались контуры небольшого прямоугольного предмета.

По крайней мере, размер подходящий, подумала Терри.

С минуту она размышляла – стоит ли прерывать систематический поиск, потом спустилась с лестницы. Сдвинула лестницу по полу, стала подниматься по ней, окидывая взглядом полки.

Взобравшись наверх, дотянулась до того конверта. Взяла его.

Конверт показался ей легким. Перевернув, увидела штамп отеля "Флуд".

У нее затряслись руки. Когда она сняла резинку, та упала на пол.

Сунула руну в конверт.

Нащупала не один четырехугольник, а два. Вынула их. Кассеты.

Увидела на них римские цифры. И в тот же миг поняла, что у нее в руках.

По коду Стайнгардта выходило, что первая кассета – это кассета Лауры Чейз. А это означало, что вторая – Марии Карелли.

Она стояла, сжимая кассеты и думая о том, что без этой находки было бы лучше. Медленно спустилась по лестнице.

Резинка лежала на полу. Она подняла ее, вложила кассеты в конверт, стянула его резиновой полоской.

Клерк был занят с клиентом. Терри подошла к нему сзади.

– Нашла, – сказала она тихо.

Он обернулся, улыбаясь, взял конверт у нее из рук. Посмотрел на него и снова поднял на нее взгляд:

– Удивительно! Вот что значит настойчивость. Похоже, он не заметил, что все это очень странно выглядит, подумала Терри. Клиент разглядывал ее.

– Я знала, что найду, – ответила она. – Спасибо за помощь.

– О, вам надо расписаться. Просто так мы не отдаем.

Он вышел на мгновение, вернулся с ведомостью, заполненной описаниями посылок и бандеролей, с графами для подписей и адресов. Его указательный палец замер у линии, начинавшейся словами: "Кассеты, "Флуд".

– Здесь, – показал он.

Держа кассеты в левой руке, Терри аккуратно расписалась.

– Благодарю вас, – повторила она.

– Не стоит. – Он снова посмотрел на нее. – Я не мог вас где-то видеть?

Терри улыбнулась:

– Просто у меня такое лицо. И ушла.

2

Кристофер Пэйджит не мог сосредоточиться. Подошел к окну, разглядывая панораму города – зеленый склон Телеграфного Холма с карабкающимися по его склону домами, пирс с роскошными прогулочными судами, голубую ширь залива. Пэйджит с детства любил этот город, был счастлив, что живет здесь, уже взрослым учил Карло любить его, открывать для себя его улицы и аллеи, тупики и закоулки – итальянский ресторанчик по соседству, маленький парк с качелями и горкой, места, куда в воскресенье можно пойти съесть пирожное или черничные оладьи.

В обычный день от таких мыслей на душе становилось покойно. Причастность его к этому месту и то, что причастности этой хочет теперь и Карло, порождало в его душе ощущение, что и сам он, и его существование – это не только то, что он собой представляет, каким путем идет по жизни. Он давно уже видел цель воспитания не в том, чтобы избавить Карло от пагубных последствий одинокого детства: он хотел создать у него глубокое ощущение счастья и довольства, которого не поколебали бы мелочи повседневной жизни. И чем бы ни грозил ему этот случай с Марией Карелли, их беззаботный уик-энд в Вашингтоне подарил ему сына. Отцовство было радостью для Кристофера Пэйджита, он смотрел на город, счастливый для него теми днями, что провели они здесь вместе, город, всегда помнящий об этом.

Но сегодня от вида города Пэйджиту было меньше радости, меньше покоя в душе.

С самого начала он был уверен, что Мария в чем-то да виновата, виновата в большей или меньшей степени. Все, что он знал о ней, все повороты ее судьбы говорили ему, что она скрывает что-то более тайное, более важное, чем все, что случилось в день смерти Марка Ренсома.

Но Пэйджит заставлял себя сосредоточиться лишь на том, что могло доказать обвинение. Он понимал, что мог бы верней избавить Марию от опасности, если бы нашел ту кассету или иным путем узнал раньше обвинения то, чего пока не знает.

Марси Линтон изменила его отношение к делу. После ее показаний было время, когда он, вопреки себе, начал верить версии Марии.

Теперь Джордж Бэс потряс его до глубины души.

Это была не просто брешь в защите Марии – хотя ее наличие Пэйджит смог ощутить, взглянув в лица журналистов, когда вышел из здания суда, и услышав их вопросы, которые проигнорировал. И это было совсем иное, нежели неудачи Джонни Мура или торжество Шарп, превратившей Марси Линтон из свидетеля защиты в свидетеля обвинения. Тяжесть ситуации была в том, что он осознал: несмотря на свой высокий профессионализм и все то, что он знал о Марии Карелли, Пэйджит по-прежнему хотел верить ей.

"В чем винить Марию?" – думал он. Она такая, какая есть; только глупец делает ставку на доверие к своему клиенту. Даже если этот клиент – мать твоего горячо любимого сына.

Особенно в этом случае.