Читаем Степень риска полностью

На долю секунды дикий вой свинца, несущегося навстречу немецкой колонне, перекрыл громовые раскаты орудий. Смертельный вихрь сотен свинцовых пломб со скрежетом, как растопыренной когтистой лапой, пробороздил дорогу, сорвал с веток близстоящих деревьев листву и мелкие ветки и при гаснущих вспышках дульного пламени пушек смешал это крошево с дымом и пылью. В тяжело ворочающуюся, клубящуюся черноту, – туда, где был противник, сначала полетели гранаты, а потом вслепую, ударили очереди автоматов. Когда через десяток секунд зарычал деевский МГ, Титоренко понял, что немцы отходят. Меняя расстрелянный диск, в рассеивающемся дыму лейтенант заметил, что они даже не отходят, сохраняя порядок, а бегут. Бегут, бросив на дороге убитых и раненых. Вслед остаткам пехотинцев, не переставая, рокотали автоматы и пулемет. Разгром был полный.

В грохоте взрывов и треске автоматных очередей никто не обратил внимания, как после пушечного залпа со стороны накрытой пушками колонны коротко отозвался и сразу замолк автомат обер-лейтенанта. Как потом выяснилось, немецкий офицер, шагавший впереди колонны, был фактически растерзан кучно идущим навстречу свинцом, и из его подобранного с земли автомата успел выстрелить рядом упавший пехотинец, переживший своего командира на несколько секунд.

Когда стала оседать пыль, поднятая пушками и гранатными взрывами, а дым стал растекаться между деревьями и рассеиваться, Титоренко вскочил, крикнул Васину, чтобы тот осмотрелся, и бросился к пушкарям. Напрямую проламываясь к орудиям, он с тревогой вспомнил автоматную трассу, которая молнией скользнула со стороны немцев в направлении орудийных позиций. Тревога его оказалась ненапрасной. У левого покосившегося лафета лежал Кузьмич. Он был обнажен до пояса. Рядом мокрым комком лежала его изорванная, окровавленная рубаха. Стоя на коленях перед лесником, старшина и Митрофаныч перевязывали его поперек груди. Кузьмич был без сознания.

– Тяжело? – спросил лейтенант.

– Не жилец, – хрипло ответил Пилипенко, – две пули под сердце.

– Что ты каркаешь! – взъярился Митрофаныч.

– Минут десять, может, и протянет, – не обращая внимания на Митрофаныча и продолжая перевязку, сказал старшина, – не больше. Мне такие раны знакомы.

Титоренко с ожесточением сплюнул:

– Надо же, а! Всего одна очередь!

– Какая очередь? – не поворачиваясь к лейтенанту, спросил Пилипенко.

– Автоматная. Когда ваши пушки грохнули, то такого наделали, что немцы в ответ ни разу не выстрелили.

– Так уж и ни разу, – поморщился Пилипенко и кивнул на Кузьмича.

– Я имею в виду солдат. Автомат только у командира был.

– Ну, из карабина, да когда по тебе в упор из пушек… – Пилипенко покрутил головой и, вытирая пучком травы руки, подытожил: – Не очень-то постреляешь. – Потом добавил: – Из автомата оно, конечно, проще. Только не слышали мы этой очереди, не до этого было.

Между тем, подталкивая в спину немца с малиновым кантом на галифе, к ним подходил Васин. Немецкий офицер сильно припадал на правую ногу, был закопчен и окровавлен. Правая рука была неестественно вывернута в локтевом суставе и безжизненно болталась вдоль тела.

– Ты смотри, – усмехнулся лейтенант, – все же углядел.

– Принимайте, товарищ командир, – улыбаясь, сказал сержант, и подтолкнул немца к лейтенанту, – товар, можно сказать, штучный!

Заметив лежащего на траве Кузьмича, он осекся:

– Насмерть?

– Пока живой, но… – Пилипенко развел руками и отвернулся.

– Ясно, – осевшим голосом сказал Васин и спросил: – Чем?

– Автомат, – отозвался Митрофаныч и вдруг затрясся, сдерживая рыдания.

Немец, до этого стоящий безучастно, закатил глаза и осел на землю.

– Сильно ранен? – спросил лейтенант.

– Кто его знает… – Васин мрачно посмотрел на приходящего в себя немца. – Крови много вышло, а так, – сержант махнул рукой, – ему все равно один конец.