Читаем Стеклянные дома полностью

 - Ты согласен с суперинтендантом Туссен, не так ли?

Это был не вопрос.

 - Думаю, есть способ остановить эту поставку без того, чтобы дать им знать, что мы их разрабатываем.

 - Может и есть, - согласился Гамаш.

 - Мы захватывали партии поменьше, - продолжил Бовуар. Ему показалось, что шеф смягчил позицию, и он не преминул этим воспользоваться.

 - Верно. Но те поставки шли традиционным путем, пересекали границу в предсказуемых местах. Если все поставки прекратятся, картель поймет, что что-то затевается. Такая  гигантская поставка почти наверняка следует в то место, о котором, как думает картель, нам ничего не известно. Если они шлют такое количество фентанила этим путем, значит, что они уверены в его безопасности, Жан-Ги. Но все сработает только в том случае, если мы позволим им и дальше в это верить.

 - Только не говори, что новость хорошая.

 - Мы надеялись, что это случится, ты же знаешь. Слушай, я понимаю, что для тебя особенно трудно…

 - Почему все наши разговоры в итоге сходят на эту тему? - возмутился Бовуар.

 - Потому что мы не можем разделить личные переживания и профессиональный выбор, - ответил Гамаш. - А если думаем, что можем, то заблуждаемся. Нужно это признать, изучить свои мотивы и принять рациональное решение.

 - Думаешь, я иррационален? Ты же сам все время обвиняешь меня в том, что я не полагаюсь на свои инстинкты. Что ж, послушай, что они мне говорят сейчас? И не только инстинкты, но и весь мой опыт?

Бовуар почти орал на Гамаша.

 - Это чудовищная ошибка, - почти рычал Бовуар. - Пропустить такую большую партию фентанила в США - значит поменять жизнь целого поколения. Ты хотели узнать о моем личном интересе? Вот, слушай. Ты никогда не страдал зависимостью. И понятия не имеешь, на что это похоже. А опиаты? А кустарные наркотики? Они попадают прямо в тебя. Меняют тебя. Превращают тебя в нечто ужасное. Все повторяют «восемьдесят кило». -  Он махнул рукой в сторону двери в конференц-зал. -  То, что движется к границе, не просто масса, не просто какой-то объем. Нет той меры, которой можно измерить страдания, что нас ожидают. Медленная и жалкая смерть. И не только наркоманов, которых ты готов сотворить! Как насчет всех остальных, жизни которых ты готов разрушить? Как много людей, живущих сегодня, здоровых сегодня, умрут, сэр, или будут убиты? И все из-за твоего рационального решения!

 - Ты прав, - согласился Гамаш. - Ты абсолютно прав.

Он предложил Бовуару сесть. Секунду поразмышляв, словно его заманивают в ловушку, Жан-Ги сел на свой привычный стул, на самый краешек.

Гамаш последовал его примеру, но попытался устроиться поудобнее. Попытка не увенчалась успехом, и Гамаш склонился вперед.

 - Есть мнение, что Уинстон Черчилль  знал о немецкой бомбардировке Ковентри еще до бомбежки, - начал он. - И не сделал ничего, чтобы ее предотвратить. В той бомбежке погибли сотни мужчин, женщин и детей.

Бовуар расправил нахмуренные брови. Но он ни слова не сказал.

 - Британцы взломали немецкий код, - объяснял Гамаш. – Но если бы что-то предприняли, то тем самым бы дали немцам понять, что тех раскрыли. Ковентри можно было спасти. Сохранить сотни живых людей. Но Германия тогда изменила бы код и союзники потеряли бы свое преимущество.

 - Скольких спасли благодаря этому решению? - спросил Бовуар.

Это было ужасное исчисление.

Гамаш раскрыл было рот, но передумал отвечать. Уставился на свои руки.

 - Не знаю, - наконец сознался он.

Потом поднял глаза и встретился с решительным взглядом Бовуара.

 - Есть предположение, что англичане ни разу не воспользовались своим знанием. Чтобы не потерять свое преимущество.

 - Ты шутишь?!

Очевидно, Гамаш не шутил.

 - В чем же преимущество, если ты его не используешь? - спросил Бовуар. Он был скорее изумлен, чем зол. - И если они допустили бомбежку того города…

 - Ковентри.

 - … то что же еще они могли себе позволить?

Гамаш покачал головой.

 - Хороший вопрос. Ты готов потратить все свои денежные средства. У тебя есть стратегия но ты остаешься скрягой, накапливая добро. Чем дольше ты с ним не расстаешься, тем труднее сделать это в будущем. Если бы тебе полагался только один выстрел, Жан-Ги, когда бы ты его сделал? И как бы ты узнал, что это время наступило?

 - Может статься,  когда ты решишься на выстрел, будет уже поздно. Ты слишком долго  ждал, - сказал Бовуар. - Нанесенный ущерб намного больше того добра, на которое ты рассчитывал.

Вся ярость Бовуара рассеялась при одном взгляд на шефа-суперинтенданта Гамаша, пока тот пытался найти ответ на заданный вопрос.

 - Люди начнут умирать, Жан-Ги, когда фентанил хлынет на улицы. Молодежь. Те, кто постарше. Дети, возможно. Это будет подобно огненной буре.

Гамаш вспомнил о своем посещении Ковентри с Рейн-Мари, много лет спустя после той бомбежки. Город отстроили заново, но руины собора сохранили, как символ.

Они с Рейн-Мари долго стояли возле алтаря разрушенного собора.

Несколько дней спустя после бомбежки, Кто-то нацарапал на стене слова: «Отче, прости».

Простить кого? Люфтваффе? Геринга, пославшего бомбардировщики, или Черчилля, ничего не сделавшего, чтобы остановить их?