Читаем Старый маяк полностью

Надо мною нагнулся мужчина.

Была чёрного цвета рубашка на нём,

Папироса в зубах загорелась.

Было что-то знакомое в облике том

И во взгляде, и в прочих манерах.

Это был Фридрих Штерн, мой нахальный сосед.

В голове у меня прояснилась.

Я не видела Фрица уже пару лет,

Стал он статным и даже красивым.

Не сказав даже «Здравствуй», на тёплый песок,

(Что ещё ожидала от хама?)

Он, снимая одежду, нахально прилёг

Беспардонно напротив Абрама.

Я смотрела на них из-под тёмных очков,

Модный тренд голливудских актёров,

На двоих очень разных на вид мужиков,

И внимала их жаркому спору.

Два самца предо мной распустили хвосты.

Я считала, что в этом их сходство.

Друг на друга смотрели они с высоты,

Выражая своё превосходство.

Я внимала словам и пыталась понять

Речь Абрама о власти народа.

Он твердил: - Лишь рабочий способен поднять

Из руин города и заводы.

Только тот, кто своим беззаветным трудом

В созидании примет участье,

Всё для благо страны, а о личном потом,

Будет в жизни удачлив и счастлив.

Как из многих деревьев слагается лес,

А из слова легенды и саги,

Так общественный труд вызывает прогресс.

Вольный труд – путь к народному благу.

Сложно быть одному, мир сегодня таков:

Зреет злобная лютая клика.

Только вместе с Россией осилим врагов,

Мы в Советском Союзе великом.

Фридрих стал возражать: - Разве можно равнять

Льва с безмозглым беззубым бараном.

Кучу жалких стрелков и могучую рать,

А арийца с ленивым Иваном.

Зайца жалкий удел: лист капустный, морковь –

Это всё, что подвластно косому.

Кто сумеет отведать горячую кровь,

Грешный мир наш узрит по иному.

Справедливость мираж, нет двух равных людей:

Вороватые ромы, вандалы,

Есть великий тевтон и продажный еврей,

И трусливые жалкие галлы.

Должен каждый сверчок знать по росту шесток,

Есть рабыни в гареме и шейхи.

Запад нами повержен, а вскоре Восток

Подчинится Великому Рейху.

Пусть при этом кого-то придётся убрать,

Облачаться не будем в личину.

После нашей победы придёт благодать.

Мы – порядок, закон, дисциплина.

Предо мной коммунист и махровый нацист,

Аверс с реверсом страшной медали.

Я писала пером в дневнике этот лист

И ладони невольно дрожали.

Мне отец говорил: будет скоро война,

И большая трагедия многих.

Стало ясно, что будет жестока она.

Двум медведям не просто в берлоге.

С удивленьем смотрела на этих двоих.

Как же род человечий ничтожен.

Вечно делим людей на своих и чужих,

И стремимся чужих уничтожить.

Кто-то выдумал глупый убогий догмат,

А фанатик в идею поверил.

Посылает огромные массы солдат

Убивать за пустую химеру.

По прошествии многих десятков веков,

Мы по-прежнему дикая стая.

И живём по законам свирепых волков,

Оппонентов на смерть загрызая.

Человека родить, а потом воспитать,

Научить подниматься с колена –

Сколько времени, силы потратила мать,

А свинец убивает мгновенно.

Я смотрела на двух примитивных мужчин,

Заражённых нелепой идеей.

Всех убить за неё собирался один,

А другой был ничуть не умнее.

Стала я размышлять, с кем из них предпочла

Прошагать, взяв за руку по жизни,

С кем хотела бы я погрузиться в дела,

Полюбить и быть верной до тризны.

Фриц в последнее время подрос и окреп.

Очи цвета лазури как море.

Мог лицом и фигурой поспорить с ним Феб,

И не ясно кто б выиграл в споре.

Загорелые плечи и мощная грудь,

Всё в нём развито было по-бычьи.

Только взор выдавал эту хищную суть.

Это был взгляд орла на добычу.

Настоящий уверенный альфа самец,

Всё в нём шармом и силой налито.

И немало, наверно, девичьих сердец

Разорвал он как зверь ненасытный.

По сравнению с ним был невзрачен Абрам,

Но всегда для меня был примером.

За его доброту десять Фрицев отдам,

И пол сотни, каких ни будь Пьеров.

Он умён, не чета примитивным самцам.

Заполняя собой всё пространство,

Будет верен всегда, не изменит Абрам.

Это глыба, стена, постоянство.

А для женщины это важней красоты.

Угасают со временем очи.

Вожделенье слабеет, и вянут цветы.

Жизнь длиннее, чем брачные ночи.

15 августа 1940

Я с подругой Наташкой собралась в кино.

Сарафан надевала из ситца.

А когда невзначай заглянула в окно

Увидала под деревом Фрица.

На затылок был сдвинут, нелепый берет.

В парусиновых брюках, рубашке,

Он держал неуклюже огромный букет

Из цветов полевых и ромашки.

А когда я, собравшись, спустилась во двор,

Фриц стоял в стороне одиноко.

Я спешу на сеанс, ждут Наташка и вор

Из Багдада – легенда Востока.

Фриц, вручая букет мне, дрожащей рукой,

Был немного похож на паяца.

Я спешила, а он увязался за мной,

Заявив, что пришёл попрощаться.

После смерти отца он остался один.

В красной Риге не место для Фрица.

Поутру ждёт корабль, каюта, Берлин –

Величайшего Рейха столица.

Торопилась, сказали, что фильм был цветной.

Я хотела успеть до начала.

Беспардонно наглец увязался за мной.

Почему-то его не прогнала.

Мы с подругой вошли в переполненный зал,

И уселись согласно билетам.

Свет погас постепенно, экран оживал.

Я сидела с огромным букетом.

Замечательный фильм увлекает меня.

Лёгкий шум долетает до слуха.

Через пару минут прекратилась возня,

Кто-то начал дышать прямо в ухо.

Это Фриц, поменявшись с соседкой моей,

Рядом сел, но не смотрит картину.

А потом, под влияньем экранных страстей,

Положил мне десницу на спину.

Я не знала что думать. Устроить скандал?