Читаем Старший камеры № 75 полностью

— А за что, Колек?.. Может, ты болеешь?.. Я вставил ему в зубы самокрутку.

— Не-е-е-е лечился. Чтоб не шумел.

Знакомая история. В нашем «самом гуманном» обществе недостаточно всевозможных изоляторов и карцеров. Людей физически развинчивают, заставляют страдать многие месяцы в психиатрических застенках.

Коля меня не удивил. Целых полгода я находился в подобном ему состоянии.

Принесли пищу. Теплая пища ничем не отличалась от той, которую разносят в тюремных корпусах, которую так расхваливают администрация и определенные слои заключенных.

С верхней нары спустился третий. Наголо остриженный, двухметрового роста верзила, он выглядел враждебно и мрачно. Я обратился к нему со стандартными в этих стенах вопросами.

— Давно тут, земляк? С зоны пришел или с воли? Он мрачно на меня уставился, но ответил относительно вежливо:

— Пятерка сроку… Привезли с зоны.

— Если привезли в «Кресты», значит, раскрутка? Он утвердительно кивнул и неожиданно изрек:

— Ты, земляк, лучше со мной не разговаривай… Я людям приношу несчастье… Тебе тоже принесу…

Как говорится в этих стенах, он меня «в момент срубил с хвоста».

Трудно определить, что это было. С моей точки зрения, человека, повидавшего множество людей, томящихся в психиатрической системе, это был или надлом, порожденный длительной депрессией, или попытка симуляции доведенного до отчаяния человека.

Я выбросил остатки баланды в унитаз, закурил самокрутку и поднялся на свою нару. Мне было над чем поразмыслить. Вечером этого дня или на следующий день утром меня поведут на уколы.

Я хорошо знал, что от моего теперешнего, пусть подавленного, но все же трезвого состояния не останется и следа. Уколы принесут физическую немощь. Вслед за этим придет страх, не говоря о болевых ощущениях. В этом гробу среди отщепенцев, готовых на все, физическое бессилие может иметь весьма трагические последствия. Я смотрел в серый потолок камеры и все больше ощущал, как в мою душу заползает колючий страх.

После шести часов вечера, по одному, из камер стали выводить заключенных на «лечение».

Открылась дверь. Первым повели Николая. Было тяжело смотреть, как 16-летний парень, словно паралитик, дергаясь в конвульсиях, засеменил на сеанс, завуалированной под лечение пытки.

Меня повели последним. Прапорщик шел сзади. Рядом с ним, посмеиваясь, шли двое заключенных из хозяйственной обслуги.

Один из них, атлетического сложения, цедил сквозь зубы:

— Сейчас ты по-другому запоешь… Быстро все вспомнишь…

Это злорадство таких же заключенных — еще одно проявление систематического попирания человеческого достоинства, воспитанного везде и всюду. Милосердие осталось уделом тех истинно благородных людей, которых мало и которые сохранились, благодаря чуду.

Меня привели в маленькую процедурную. Пожилая медицинская сестра любопытно взглянула на меня.

— Так… что у вас? — она провела пальцем по столбику фамилий, назвала мою и прочитала: — Аминазин и галаперидол… Сегодня пять кубиков.

На меня напал самый настоящий животных страх. Я ощутил, как на мой здоровый организм обрушивается шквал всевозможных химических соединений. Потянутся длинные, полные кошмаров месяцы. Я вновь испытываю ад среди двуногих, именуемых себя людьми.

— Сестра… я не хочу!!! Зачем мне уколы, я совершенно здоров!

Она фальшиво улыбнулась и сказала:

— Милый мой, я здесь ни при чем. Да и что для тебя эти пять кубиков… А завтра скажешь врачу, он тебе отменит.

Помощник из санитаров сбросил телогрейку. Красуясь мускулатурой, он подошел ко мне, положил руку на плечо и голосом надзирателя заорал:

— Татьяна Ивановна!!! Да что вы с ним разговариваете… врач назначил, значит, будем делать!!!

Я сбросил его руку и отскочил в сторону.

— Сестра, я отказываюсь от уколов, мне необходимо дать показания.

Санитар схватил меня за шею и стал валить на кушетку.

— Отпустите, гады!!! Что ты делаешь, фашист поганый, — вырываясь, кричал я.

Пригнувшись, я схватил его за ногу и дернул на себя. Мы повалились на пол. Подбежал прапорщик и стал выкручивать мне руки.

— Отпустите, сволочи!!! Зовите ДПНСИ[15], у меня срочные показания.

— Подожди, Валера… пусть скажет… Да подожди ты, Валера, не трогай его.

Валера, так звали садиста-санитара, фанатично ее уговаривал:

— Татьяна Ивановна, врач будет недоволен! Татьяна Ивановна, укол нужно сделать!!!

Я отчаянно вырывался. Был момент, когда я мог его ударить, но это было бы моим приговором, повлекшим бы за собой многие месяцы, проведенные в этом пыточном равелине, находящемся в центре страны.

Медсестра для себя что-то решила. Она стукнула ладонью по столу и уже с металлическими нотками в голосе крикнула:

— Немедленно его отпустить! Дежурный, прекратите безобразие!

Обрюзгший прапорщик отпустил мою руку. Санитар вышел из процедурной.

Тем временем сестра куда-то звонила. Трубку, видимо, не поднимали. Наконец ее лицо оживилось.

— Инна Борисовна, тут один больной от уколов отказывается. Желает давать следователю показания… Да… с сегодняшнего дня назначен галаперидол и аминазин… Говорит, здоров, хочет давать показания.