Читаем Старфайндер полностью

— Любезный господин, — обратилась к нему я, — не знакомы ли вы случайно с джентльменом сорока лет, питающим склонность к механике, по имени Томас Вентворт?

Он пялился на мою сумку со свинцовыми прожилками так, словно чуял укрытые там две пинты мускателя, купленные мной после того, как я уехала с парковки участка № 2.

— Томас... э?

— Неважно, — отозвалась я и прошествовала вглубь Фруктового Сада.

С четвертым встреченным мной местным мне повезло больше.

— Его дом в лежбине, — сказал он мне.

Я понятия не имела, что значит «лежбина», но решила, что если пойду дальше по тропинке, то когда-нибудь туда приду, так и вышло. По гальке и битому стеклу журчал ручей, на усыпанных осколками берегах сидели на корточках аборигены различных габаритов и вида. Идя вдоль ручья, я набрела на местного, стиравшего носки, однако он не был тем, кого я искала. Это был новичок (кто, кроме новичка, даст себе труд стирать носки?) и относительно молод для алкоголика. Довольно молод и пал еще не столь низко, чтобы не сглотнуть при виде меня. Когда я проходила мимо, он хотел меня схватить, и пришлось двинуть его по руке сумочкой. Когда он кинулся на меня, я ударила его еще раз — по голове. И оставила его всхлипывать, сидя посреди реки.

Не слишком люблю алкашей.

У Вентворта не было почтового ящика с его именем, но, набредя на однокомнатный сборный домишко с цветочными ящиками под окнами, я не усомнилась, что этот дом его. В ящиках росли только винные бутылки, однако это обеспечивало некоторую индивидуальность, а Вентворт, не сомневалась я, не был обычным пьяницей.

Я поднялась по трем кривым ступенькам на шаткое крыльцо и заглянула внутрь сквозь дверь-ширму без москитной сетки.

— Томас Вентворт здесь живет?

Сгорбленная фигура на единственном в комнате стуле пошевелилась.

— Томас Вентворт умер. Упокоился с миром.

Я вошла, открыла сумку и быстро бросила ему на колени бутылку мускателя (как ни удивительно, ни одна не разбилась). Потом тихо присела у ближайшего окна. Вентворт открыл брошенную ему бутылку и разом опорожнил ее на треть. Когда он утер рот рукавом, я сказала:

— Через пять минут я уйду. Оставлю я вам или нет вторую пинту зависит от того, насколько откровенно и быстро вы станете отвечать на вопросы, которые я собираюсь вам задать. Всего несколько вопросов. Готовы? Вопрос первый: вы с Курилманом расстались друзьями?

В скудном свете, пробивавшемся сквозь листву и сочащемся в окна и дверь, я не могла отчетливо разглядеть его лицо. У пьяниц нынче не бывает лиц — только комья глины, которая упрямо оседает, сколько бы ее ни пытались вернуть на старое место.

Через некоторое время Вентворт отозвался:

— Курилман заплатил мне — столько, сколько я просил. Он знал, что я собираюсь сделать с деньгами. И знал, что через год или два я паду чересчур низко, чтобы построить другую машину, и что до тех пор я не буду пытаться это сделать. Нет, не скажу, что мы расстались друзьями, но и врагами мы тоже не расстались.

— Вы, конечно, шантажируете его.

— Постоянно. Но каждый раз беру понемножку.

— Машина, о которой вы говорили, — как она называлась?

— Голопликатор.

— И для чего она?

Вентворт прикончил вино и швырнул бутылку в угол.

— Неважно, что машина делает, потому что она делает это только временно, а в плане того, для чего я ее придумал, она вовсе ничего не делает. Я облажался.

— Курилман, похоже, так не думает. Он выкупил у вас бизнес. Почему?

— Не знаю.

— Прекрасно знаете.

— Ладно. Теперь я знаю почему. Но тогда я этого не знал.

— И поэтому вино?

— Юная леди, вино не бывает почему-то. Бывает просто вино.

— Я знаю, — сказала я. — Но вы лишь второй пьяница, который мне в этом признался.

— А х-хто был первый?

— Мой отец, — сказала я, вышла и закрыла дверь.

— Ди Ди Райнхарт, вот те на, — сказал один из типов, похожих на чиновников, тот, что повыше, когда на следующее утро я вышла из кафешки-автомата «Завтрак».

— Или это Нэнси Дрю? — спросил тот, что ниже ростом, и, взяв за руку, проводил меня к «Спэрроу», припаркованному позади моего «Блю-Джея».

Я чую агентов РБИ за милю. Может, из-за пудры, которую они сыплют на свои парики.

— Поехали кататься?

— В парк.

Зажатая между агентами на узком переднем сиденье, я смотрела на то, как улицы и проспекты разворачиваются передо мной в зелени кленов, платанов, лип и ясеней. Идеальный город, задушенный зелеными ветвями. Вокруг сомкнулся парк: пение птиц; по пятнистым от солнца газонам прыгают малиновки; влюбленные держатся за руки на скамьях, вырастающих из деревьев. «Когда я бодрствую и во мне брезжит свет — тогда и утро»[30].

Набравшись, отец, обычно глядел на задний двор и говорил эти слова, даже если уже стемнело.

Мой высокий конвоир припарковал «Спэрроу» напротив скамейки под дубом, мы втроем выбрались наружу и присели на скамью, я в середке.

— Мисс Райнхарт, — заговорил коротышка, — у нас есть ваш номер.

— Вы слишком много смотрите старых фильмов по Три-ви, — сказала я.

— Прикуси язык, сестренка, — сказал высокий.

Снова цитата из старого фильма.

— Что за шухер? — спросила я.